Читаем Тень горы полностью

«Карла, что мы с тобой делаем? — думал я. — Что ты делаешь, Карла?»

Я развернул мотоцикл и поехал в «Леопольд», надеясь встретить там Кавиту Сингх и рассказать ей о мадам Жу. Я пытался застать журналистку в редакции газеты, но так ничего и не добился, понял только, что она меня почему-то избегает. Сначала я решил положиться на судьбу, но предупреждение мадам Жу не давало мне покоя. Пришлось навести справки. Выяснилось, что Кавита ежедневно, с трех до четырех, сидит с Дидье в «Леопольде».

К великому огорчению официантов «Леопольда», Дидье стал редким гостем в заведении. Свое недовольство они выказывали, обслуживая Дидье с церемонной учтивостью, что страшно его раздражало. Напрасно он осыпал их отборными ругательствами, пытаясь пробить стену преувеличенно вежливого обращения: чинные «благодарю вас» и «прошу вас» острыми шипами вонзались ему в сердце.

Он сидел за своим обычным столиком и беседовал с Кавитой Сингх.

— Лин, у тебя есть излюбленное преступление? — спросил Дидье.

— Ты опять за свое? — вздохнул я и наклонился поцеловать Кавиту в щеку, но она поднесла к губам бокал, и мне пришлось приветственно махнуть рукой.

Я уселся рядом с Дидье, и мы обменялись рукопожатием.

— Да, опять, — сказала Кавита, одним глотком осушив полбокала.

— Мое излюбленное преступление — бунт, я же говорил.

— А у нас теперь второй тур, — загадочно улыбаясь, сообщил Дидье. — Мы с Кавитой придумали новую игру. Назови второе излюбленное преступление, а потом мы проверим, насколько верны наши предположения о тебе.

— Вы делаете предположения о друзьях?

— А что, у тебя обо мне нет никаких предположений? — с улыбкой поинтересовалась Кавита.

— Честно говоря, у меня их нет и не было. И какие же у вас предположения обо мне?

— Ну, это не по правилам, — усмехнулся Дидье. — Сначала назови свое второе излюбленное преступление, а мы посмотрим, справедливы наши предположения или нет.

— Что ж, мое второе излюбленное преступление — сопротивление аресту, — ответил я. — А твое, Кавита?

— Ересь.

— В Индии ересь — не преступление, — возразил я и вопросительно взглянул на Дидье. — Или правила вашей игры это позволяют?

— Да, позволяют. Допускается любой ответ на заданный вопрос.

— А твое, Дидье? Помнится, первым излюбленным преступлением ты называл лжесвидетельство.

— Верно, — радостно подтвердил он. — Значит, ты вступаешь в нашу игру?

— Нет, спасибо, я обойдусь, но мне интересен твой выбор второго.

— Супружеская измена.

— Почему?

— Во-первых, потому, что в нем замешаны любовь и секс, — ответил Дидье. — А во-вторых, это единственное преступление, которое понятно любому взрослому человеку. Вдобавок это одно из немногих преступлений, которых геям совершить не дано, — нам же не позволяют вступать в брак.

— Супружеская измена — грех, а не преступление.

— С чего это ты о грехе заговорил, Лин? — презрительно спросила Кавита. — Неужто в религию ударился?

— Нет, я употребил это слово не в религиозном, а в общечеловеческом смысле.

— Нам ведомы только свои грехи, а не чужие, — заявила Кавита, вызывающе вздернув подбородок.

— Отлично сформулировано! — воскликнул Дидье. — Официант! Повторите заказ!

— Знаешь, я не из тех, кто считает, будто взаимопонимание невозможно. Общепринятые определения позволяют говорить о грехе в нерелигиозном смысле.

— В таком случае объясни, что такое грех, — потребовала Кавита.

— Грех — это то, что ранит любовь.

— Ах, Лин, прекрасно! — восторженно вскричал Дидье. — Кавита, дай ему достойный ответ, не стесняйся.

Кавита поудобнее устроилась на стуле, поправила черную юбку. Черная блузка без рукавов была расстегнута у ворота, черная растрепанная челка спускалась на лоб, выгодно подчеркивая тонкие черты тридцатилетней журналистки. На Кавите не было ни грамма косметики, но ее лицо украсило бы рекламный плакат любого товара.

— А если само твое существование — грех? — спросила она. — Если каждый твой вдох ранит любовь?

— Милосердие любви заключается в том, что она отпускает любые грехи, — сказал я.

— Ты Карлу цитируешь? Очень кстати, — фыркнула Кавита.

Я не понял, что ее рассердило.

— Цитирую, а что?

— Да так, — с горечью пробормотала она.

Я не сразу осознал, что означает ее напряженный, озлобленный тон. В «Леопольд» я пришел для того, чтобы предупредить Кавиту о мадам Жу. Дожидаясь паузы в разговоре, чтобы сообщить Кавите неприятное известие, я не придавал новой игре Дидье никакого значения — а зря, потому что следующая реплика застала меня врасплох.

— Грехи, любовь... — возмущенно повторила Кавита. — Да как ты можешь произносить эти слова, не боясь кары небесной!

— Ты о чем? — удивился я.

— Ты спал с Лизой, а сам все время думал о Карле!

— С чего ты взяла?!

— А у Навина второе излюбленное преступление — сокрытие беглецов, — поспешно вмешался Дидье, стараясь предотвратить размолвку. — И знаешь, что мы по этому поводу думаем?

— Заткнись, — оборвала его Кавита.

— Если тебе есть что сказать, говори, не стесняйся, — предложил я ей.

— Мне на тебя наплевать, — сказала она, опустив бокал на стол.

— И все же что тебя удерживает?