Читаем Тень горы полностью

— Это каким же образом?

— Когда спросил, люблю ли я его.

Абдулла вежливо кашлянул.

— Пожалуй, я вас ненадолго оставлю, — сказал он.

— От тебя никаких секретов, Абдулла, — задержала его Карла.

— Зато у тебя секретов хватает, братишка, — сказал я с упреком. — Почему ты скрыл от меня возвращение Халеда?

— Можешь спускать всех собак на Абдуллу, но сперва ответь на мой вопрос, — потребовала Карла.

— Тогда напомни, о чем идет речь, а то я совсем запутался.

— Ты должен ответить на вопрос.

— Какой вопрос?

— Почему.

— Почему что?

— Почему ты меня любишь?

— Черт возьми, Карла! Ты самая непонятная из всех женщин, говорящих на понятных мне языках!

— Ладно, дай мне десять минут форы, — сказала она, усмехнувшись. — Нет, пятнадцать.

— Что еще ты затеяла?

Она вновь засмеялась, на сей раз громче.

— Я хочу предупредить Халеда о твоем визите, чтобы дать ему шанс исчезнуть, если он не захочет общаться. Уж ты-то знаешь, как это важно: иметь шанс для побега.

Она направилась к тропе на краю плато и вскоре исчезла из виду. Я остался на месте, давая ей четверть часа форы. Абдулла стоял рядом и смотрел на меня, готовый выслушать упреки. Однако я молчал — не хотелось выслушивать оправдания.

— Возможно... она права насчет Халеда, — произнес он наконец.

— И ты туда же?

— Если Халед взглянет на свой нынешний мир твоими глазами, он может потерять уверенность в себе. А мне он сейчас нужен сильным.

— Вот почему ты не сказал мне, что Халед вернулся в Бомбей?

— Да, это одна из причин. Чтобы защитить его маленькое счастье. Он ведь никогда не был особо счастливым человеком. Ты наверняка это помнишь.

Еще бы не помнить. Халед был самым угрюмым и замкнутым из всех известных мне людей. Все члены его семьи пали жертвами войн и массовой резни палестинских беженцев в Ливане. Горе и ненависть ожесточили его до такой степени, что слово «кшама» — «милосердие» на хинди — стало восприниматься им как самое страшное оскорбление.

— Я все еще не понимаю, Абдулла.

— Ты можешь повлиять на нашего брата Халеда, — сказал он серьезно.

— Как повлиять?

— Для него много значит твое мнение. Так было всегда. Но ты наверняка изменишь свое мнение о нем, увидев, как он живет сейчас.

— Может, все-таки перейдем этот мост прежде, чем его взрывать?

— Но есть и другая причина, — сказал Абдулла, беря меня за локоть. — И она самая главная: его надо уберечь от опасности.

— Какой опасности? Он был членом совета мафии, и он является им по сей день. Это на всю жизнь. Никто не посмеет его и пальцем тронуть.

— Да, но Халед с его авторитетом остался единственным человеком, который может оспорить лидерство Санджая в совете. Это вызовет у некоторых сильное раздражение, а то и страх.

— Только в том случае, если он бросит вызов Санджаю.

— По правде говоря, как раз об этом я его и просил.

Вот это да! Оказывается, Абдулла, бывший для меня символом верности и преданности, тайно готовил переворот в совете мафии! А это означало гибель людей. Гибель наших друзей в том числе.

— Зачем ты это делаешь?

— Сейчас нам очень нужен Халед. Ты даже не представляешь, как он нам нужен! Он отказался, но я буду просить его снова и снова, пока не получу согласие. А тебя очень прошу никому о нем не говорить, как это до сих пор делал я.

Для обычно немногословного иранца это была длинная речь.

— Абдулла, все эти вещи уже не имеют ко мне отношения. Я искал возможность сказать тебе это с того времени, как мы сюда прибыли.

— Неужели я прошу слишком многого?

— Нет, брат мой, — сказал я, слегка отстраняясь. — Это не слишком много, просто теперь это меня уже не касается. Я недавно принял решение и только выбирал подходящий момент, чтобы с тобой объясниться. Такие важные вещи нельзя обсуждать мимоходом, а тут сначала Конкэннон со «скорпионами», потом наша поездка, подъем на гору, встреча с Карлой после долгого перерыва... Но сейчас, думаю, самое время выложить все как есть.

— Какое решение? Тебе уже кто-то рассказал о моем плане?

Я тяжело вздохнул и, шагнув назад, привалился спиной к большому валуну.

— Нет, Абдулла, никто не говорил мне о твоем плане. Я только что впервые услышал о нем от тебя. Тут речь совсем о другом: я решил покинуть Компанию. Последней каплей стал рассказ Дилипа-Молнии о трех юнцах, умерших от наркоты, которую продают люди да Силвы.

— Но ты не имеешь к этому никакого отношения, и я тоже. Это не по нашей части. И мы оба с самого начала выступали против идеи Санджая торговать героином и крышевать бордели в южном Бомбее. Но решение принимали не мы.

— Дело не только в этом, друг мой, — сказал я, наблюдая за штормовыми вихрями вдали над городом. — Я мог бы привести с десяток убедительных причин, по которым я должен... вынужден уйти, но это не суть важно — просто потому, что у меня нет ни одной убедительной причины для того, чтобы остаться. Я подвожу черту, ставлю точку, и на этом все. Я вне игры.

Иранец сощурился, как бы оглядывая незримое поле битвы в тщетных поисках того Лина, брата по оружию, которого он знавал раньше, тогда как его рассудок вел отчаянный спор с его сердцем.

— Могу я попытаться тебя отговорить?