Читаем Тень горы полностью

Вытершись насухо и прогнав остатки тяжелого сна, я проследовал через темный лагерь к мерцающим углям костра, поставил на них кофейник и набросал вокруг сухих прутиков. Едва огонь занялся, как из темноты возникла Карла и остановилась рядом со мной.

— Что ты здесь делаешь? — полусонно промурлыкала она.

— Если я срочно не выпью кофе, то начну грызть древесную кору.

— Я не о том спросила, и ты меня понял.

— То есть что я делаю здесь, на горе? Могу спросить тебя о том же.

— Я спросила первой.

Я усмехнулся:

— Для тебя это слишком мелочно, Карла.

— Может, я уже не та, что была раньше.

— Мы все те же, кем были, даже если мы изменились.

— Ты так и не сказал, что ты здесь делаешь.

— Сказанное редко совпадает со сделанным.

— Я сейчас не в настроении играть словами, — сказала она, присаживаясь рядом со мной.

— Мы творим искусство, которое творит нас, — тем не менее продолжил я.

— Я не буду состязаться. Оставь при себе свои сентенции.

— Фанатизм — это когда ты против меня, даже если ты не против меня.

— Знаешь что, я ведь могу подать на тебя в суд за травлю афоризмами.

— Благородство — это искусство смирения, — сказал я с каменным лицом.

Наши голоса звучали тихо, но глаза говорили все громче.

— Так и быть, — прошептала она. — Моя очередь?

— Давно пора. Я ушел в отрыв на три фразы.

— Каждое прощание — это репетиция последнего прощания, — сказала она.

— Недурно для начала. Приветствие может иной раз солгать, но прощание всегда правдиво.

— Вымысел — это реальность, которая пришлась не ко двору. Правда о чем-то всегда есть ложь о чем-нибудь другом. Повышай ставки, Шантарам.

— А куда спешить? Этого добра еще навалом там, откуда я его беру.

— У тебя есть что сказать или нет?

— Я понял, ты хочешь сбить меня с мысли и вывести из игры. О’кей, крутая девчонка, продолжим. Вдохновение — это благодать, даруемая тишью да гладью. Истина — это стражник в темнице души. Рабство не может быть упразднено системой, потому что система и есть рабство.

— Истина — это лопата в твоих руках, — парировала она. — А твоя миссия — это яма.

Я рассмеялся.

— Каждая частица — это нечто целое, — продолжила Карла.

— Целое не может быть разделено без произвола над частицами, — подхватил я.

— Произвол — это привилегия неограниченности.

— Судьба дает нам привилегию как разновидность проклятия.

— Судьба, — ухмыльнулась она. — Одна из моих любимых тем. Судьба играет в покер, но выигрывает только за счет блефа. Судьба — это фокусник, а время — это фокус. Судьба — это паук, а время — паутина. Продолжать?

— Чертовски забавно, — сказал я. Уже очень давно я не чувствовал себя таким счастливым. — Как насчет такого: всякий готов назваться отцом Удачи, пока дочка не отвернется.

Она смеялась. Я не знал, где витала мыслями Карла, но я наконец-то был рядом с ней, и мы занимались словесной игрой, как в прежние времена, и я чувствовал себя на седьмом небе.

— Правда — это бесстыжий хам, перед которым все мы распинаемся в любви.

— Это старое! — запротестовал я.

— Старое, но доброе и заслуживает повтора. А что у тебя?

— Страх — это друг, всегда готовый предупредить, — сказал я.

— Одиночество — это друг, всегда готовый составить компанию, — тут же нашлась она. — Давай-ка сменим тему.

— Нет на свете страны, дрянной и ничтожной настолько, чтоб ее гимн звучал без бравурного пафоса.

— Ударился в политику? — улыбнулась она. — Хорошо. Вот, пожалуйста: тирания — это страх с человеческим лицом.

Я хмыкнул:

— Музыка — это сублимация смерти.

— Горе — это призрак сочувствия, — быстро откликнулась она.

— Черт!

— Сдаешься?

— Ни за что. Путь к любви — это любовь к пути.

— Ты уже заговорил коанами[57], — сказала она. — Цепляешься за соломинку, Шантарам? Нет проблем. Я всегда готова дать любви хороший пинок под зад. Скажем, такой: любовь — это гора, которая убивает тебя при каждом восхождении.

— Мужество...

— Это слишком общее определение. Мужество присуще любому человеку, мужчине или женщине, который не сдается перед трудностями, а таких людей подавляющее большинство. Оставим мужество в покое.

— Тогда счастье...

— Счастье — это гиперактивное дитя довольства.

— А правосудие...

— Правосудие, так же как любовь или власть, измеряется числом прощений.

— Война...

— Все войны ведутся против культуры, а все культуры выношены в телах женщин.

— Жизнь...

— Если ты живешь не ради чего-то, ты умираешь ни за что! — выпалила она, тыкая указательным пальцем мне в грудь.

— Проклятье!

— А это как понять?

— Проклятье... ты стала... лучше...

— То есть я выиграла?

— Ты стала... намного лучше.

— И я выиграла, да? Потому что я могу продолжать в том же духе весь день.

Утверждение прозвучало серьезно, и при этом глаза ее вспыхнули хищным тигриным огнем.

— Я тебя люблю, — сказал я.

Она отвернулась и вновь заговорила после паузы, глядя в огонь:

— Ты так и не ответил на мой вопрос: что ты здесь делаешь?

Мы разговаривали шепотом, чтобы не разбудить остальных. Небо было темным, но на облачном горизонте уже появилась полоска цвета опавших листьев, предвещая рассвет.