Читаем Тень Галена полностью

Средних лет крестьянин согласился помочь мне преодолеть почти двадцать миль за смехотворные пару сестерциев и, прямо с рассветом, мы выехали. Сидя на задке, я покачивал свешенными ногами и смотрел по сторонам, разглядывая ряды высаженных вдоль дороги кипарисов. К полудню мы все еще проезжали поля и виноградники, принадлежавшие какому-нибудь зажиточному сенатору. Крестьянин попался молчаливым и не произнеся, кажется, ни слова, он расслабленно правил стоптавшимся от старости мулом. Дороги размыло недавними дождями, так что местами колеса сильно вязли.

Покинув Рим с первыми лучами, добраться до места назначения нам удалось лишь к вечеру, так что фамилия пациента уже вовсю готовилась ко сну, чему я своим внезапным появлением помешал.

Не добавит ценности моему рассказу, если я поведаю, как лечил понос отставного центумвира[2], почти полвека своей жизни посвятившего разбору мелких дрязг в суде. А вот случившееся парой дней позже я запомнил надолго.

Покинув владения старика, доживающего свои дни в тишине сдержанной роскоши, я пешком двинулся в сторону Рима, рассчитывая поймать по пути кого-нибудь из торговцев или крестьян. Мой карман утяжеляли пятьдесят сестерциев и это был еще вполне сносный гонорар. К сожалению, медицина, как и большинство других сфер, по-настоящему баловала деньгами лишь лучших.

Избранным – все, ну а остальным – остальное. Именно таким, пожалуй, мог бы стать девиз большинства жителей Вечного города в те времена отчаянной и жестокой конкуренции. Стекаясь со всех границ империи, мастера любого рода и те, кто выдавал себя за таковых – зубами вырывали друг у друга кусок хлеба. В горниле противостояний ковались, преуспевали и выживали лучшие. Ну, или наиболее хитрые. Бывало по-всякому.

Я еще не вышел за пределы Пренесте и слегка заплутал, упустив из виду основную дорогу. Пытаясь выбраться обратно, я проходил мимо громадных владений какого-то богача, в глубине которых виднелся его особняк.

Внезапно, сзади послышался гул, а потом я расслышал крики и конский топот. Обернувшись, я едва успел отскочить в сторону обочины и, от неожиданности, чуть не покатился кубарем – прямо на меня во весь опор неслись трое всадников. Скачущий первым натянул поводья и, сбавляя скорость, поравнялся со мной, элегантно прогарцевал, сделал круг и остановился. С элегантной легкостью в седле сидел молодой мужчина, лет тридцати, в богатых одеяниях. Сзади него остановились двое вооруженных телохранителей, видом и вооружением своим напоминающие армейских декурионов. Насупленные взгляды из-под шлемов не сулили ничего хорошего.

– Тебе чего здесь? Это частные владения Диокла! Ты что, очередной спятивший идиот, что будет лезть ночью в сад поцеловать крыльцо?

Я отрицательно покачал головой, непонимающе глядя на него. Вопрос звучал дико.

– Диокл? Кто такой Диокл? – уточнил я.

Лицо всадника удивленно вытянулось. Породистая его лошадь влажно фыркнула, раздувая ноздри, словно тоже разочаровалась.

– Да кто же ты, раз не знаешь самого Диокла? Как здесь оказался? Ты совсем недавно в Риме?

Я признался, что врач, недавно посещал пациента, которому стало лучше и теперь, с чистой от исполненного долга совестью, возвращаюсь в столицу. В Риме я, действительно, совсем недавно, так что много чего могу не знать и попросил простить меня за невежество, если таковое себя проявит.

Всадник слушал мою болтовню и с подозрением разглядывал, словно пытаясь взглядом пронзить меня насквозь.

– Врач, значит? Все вы лгуны и подхалимы! Ты грек? Откуда ты? Твоя латынь слишком хороша для грека.

Усталость от дороги, скромный гонорар, не оправдавший моих ожиданий от центумвира и эта самоуверенная наглость, слившись в едином оскорблении, далеко превысили мои способности к дипломатии. Я вспылил и сам себе напомнил Галена, молниеносно выходящего из себя при любой угрозе репутации и самолюбию.

– Плевал я на твое мнение о врачах, почтенный! Мой наставник сейчас лечит половину сената, а учился он у мудрецов по всей империи дольше, чем ты сидишь в седле! – закричал я, потрясая кулаком. Едва ли я выглядел грозно – невысокого роста, закутанный в плащ и в грязных сандалиях юноша, стоящий на пыльной обочине. Зато прозвучало довольно громко.

Знатный всадник слегка опешил от неожиданности, но секундная растерянность на его лице сменилась уверенной ухмылкой. Он расхохотался.

– Ну, это вряд ли! Но отчего-то мне по душе твоя дерзость, парень. И каких сенаторов лечит твой учитель?

Я назвал несколько имен, о ком успел услышать от Галена. Но с таким же успехом мог бы назвать и одно – Тита Флавия Боэта. Трудно было бы найти в Лации римлянина, что не знал бы имени действующего консула.

Уже через полчаса я сидел в атриуме огромного дома, переполненного множеством упитанных и довольных на вид рабов. Здесь с ними явно обращались куда лучше, чем у Луция Синистора, знакомого Галена на Кипре. Надушенные благовониями, они сновали по атриуму и деловито исчезали во множестве внутренних помещений, неспешно, но тщательно выполняя свои обязанности.