Читаем Тень берсерка полностью

Отказываться было еще страшнее, чем соглашаться. Понуро бредя по коридору за продолжающим высказываться ветераном, я размышлял о дальнейших путях развития отечественной медицины. При нашем хроническом отсутствии всего необходимого и зарплатах врачей таких больных, как Чекушин, стоило бы лечить одноразовой инъекцией для сильной экономии нервов окружающих и бюджетных средств. Полкубика пока бесплатного воздуха в вену многоразовым шприцем будет в самый раз. Именно многоразовым. Наш воздух до того целебен, никакой одноразовый шприц не спасет от его последствий.

Кроме придавшей себе безразличный вид Красной Шапочки в номере Чекушина торжественно восседал забракованный Рябовым на роль Грифона Клим Николаевич Решетняк. Бросив обреченный взгляд в сторону кровати ветерана, сажусь за стол в полной готовности захлебнуться речами сердечника вприкуску с его любимым «Липтоном».

Пока любезный хозяин старательно доводил присутствующих до своих недавних симптомов, Аленушка ухаживала за гостями. Я, конечно, был бы не против, чтобы пара ветеранов растворилась за дверью со скоростью заварки кипятка, но сказочные события не тиражируются столь часто.

Решетняк ломал куски рафинада музыкальными пальчиками и с хрустом разгрызал сахар, запивая его чаем из гигантской чашки. Вот что значит ветеран отдела мокрых дел; будь у меня подобные зубы, тоже бы рискнул чайком вприкуску. Ему, видать, вставную челюсть из карбона варганили, по индивидуальному заказу в том самом КБ. Конечно, ведь заслужил у родины, вон пальчики какие. С ними из любой аминокислоты можно и сегодня выдавить бабрако-кармальку, несмотря на изменение государственного курса в области экспортной политики.

— Редкая у вас профессия, — обратился ко мне Решетняк, когда Евсеевич решил взять тайм-аут, чтобы промочить горло перед очередным монологом. — Сегодня почти все занимаются бизнесом. Мне о вас Филипп рассказывал...

При всем моем почтении к Решетняку я бы и без этого пояснения догадался: вряд ли Аленушка откровенничала с дядей Климом по моему поводу.

— Знаете, — доверительно пророкотал Решетняк, — я ведь в свое время оружием занимался. Но о многозарядном ружье не слыхал. Простите за любопытство, вы, быть может, в свое время служили? Или трудились экспертом?

Скользкий вопрос. Скажи, что не служил, так кстати замолчавший ветеран Чекушин от такого кощунства заработает инсульт. И тогда исчезнет последняя надежда еще раз пойти по славной стезе воевавшего поколения, прямиком в его койку.

— Ну что вы, какой из меня эксперт, — произношу с некоторой долей сожаления, перехватив пытливый взор Решетняка, затормозивший на моем перстне. — Но если вам интересно, наша семья насчитывала не одно поколение военных. Вот этот перстень — семейная реликвия, досталась мне от деда...

Насчет перстня пришлось несколько преувеличить, в отличие оттого, что в моем производстве на свет принимало участие не одно поколение военных. И вправду, мои предки воевали. Сильно сомневаюсь, что они об этом мечтали, однако из всех крупно не повезло лишь отцу. Он не погиб в бою, а утонул, спасая во время шторма жизни чужеземных моряков. Выполнял, так сказать, интернациональный долг. С совершенно иным эффектом, чем спецы типа Решетняка и прочие доблестные афганцы.

Зато оба деда — точно военные, легли на поле брани. В сорок первом году пошли защищать родину по велению сердца, согласно всеобщей мобилизации. Правда, об устройстве трехлинейной винтовки капитана Мосина образца 1891 года, да и о том, как ее в руках держать, понятия не имели. Тем не менее родина великодушно позволяла проявлять патриотизм: одна винтовка на пятерых — и вперед, на вражеские танки, вооруженные воплем «За Сталина!» вместо гранат.

Кажется, мне удалось отвести подозрения Решетняка. Наверняка, глядя на перстень, этот тип подумал, что обманываю, являясь на самом деле каким-то спекулянтом. И вправду, был бы разодет, подобно пугалу, Клим Николаевич, как и его старый приятель, безоговорочно бы поверил, какой я выдающийся ученый.

— Моя специальность — слово, — довожу до сведения одного из присутствующих. — Отсюда и некоторые познания.

— Интересно! — из-за стремительно опустевшей чашки Чекушин решил вернуть себе роль оратора. — Какое может иметь отношение слово к оружию? Вы знаете, у меня был один случай...

— Погоди, Филипп, — мягко пророкотал Решетник, и Аленушка быстренько налила деду ударную дозу «Липтона», позволяющую присутствующим надеяться, что минут десять Филипп Евсеевич не сможет тренировать голосовые связки.

— Все-таки любопытно, — продолжал интересоваться моей скромной персоной Решетник. — Слово и оружие — это все равно что лед и пламень.

На первый взгляд, от прежнего спеца ничего не осталось, какие пошли сравнения, передо мной сплошной директор, завхоз на преподавательской должности, проявляющий праздное любопытство, и не больше того.