Читаем Темный мир полностью

– На себя – на себя – на себя… – пробормотал Артур, что-то скрежетнуло, и вот тут-то мне по мозгам пришелся еще один удар… даже не удар, неправильно говорю – а вот просто представьте себе, что вы распахнули окно в цветущий сад, полной грудью делаете вдох! – а там нашатырный спирт.

Просветление мозгов на грани воспламенения.

Моя войгини, видимо, как-то коснулась нхо Волкова в момент его наибольшей активности. Уж не знаю, заметил ли он меня в тот момент, но я его точно заметил.

Описать это невозможно – ну, будут какие-то внешние позы и символы, не несущие смысла. Можно разве что попробовать нарисовать – распространение этого не-человека на все вокруг, обволакивание собой предметов, других людей, их сущностей, их целей, настоящих и мнимых… все можно изобразить, только главного не будет: вот этой бесконечной ярости мертвого, твердого, холодного и раскаленного, – к живому, податливому и теплому. Ярости и презрения. Брезгливости.

Волков был наполовину мертвый внутри себя, вот в чем проблема. Он был наполовину мертвый изначально. Нхо того, кого он считал отцом, никогда не принадлежало живому. И Волков это знал, и не мог себе в этом признаться, и потому убивал любого, кто наводил его на эту мысль.

А теперь я тупо опишу место, где мы оказались. Потому что, боюсь, без этого трудно будет понять, что получилось чуть позже.

Итак, в центре всего возвышался сейд – черная скала, напоминающая очень вытянутое яйцо, вошедшее в землю под углом градусов в двадцать. Из земли он выступал метра на три – три с половиной, заостренным концом кверху; на сколько он уходил в землю, я даже не представляю. Думаю, до того момента, когда этот сейд был обнаружен людьми Волкова, он под землей скрывался полностью. Потом землю и камень вокруг него выбрали, создав котлован примерно пятьдесят на пятьдесят метров – половина футбольного поля, если что. Над этим котлованом поставили бетонный куб – если правильно помню, называемый «горном». Этакое хранилище для злого сейда. Чернобыльский саркофаг. Но особый – не наглухо изолирующий, а создающий приток и отток энергий извне, чтобы сейд не задохнулся и не рассыпался. В двух углах этого куба (не по диагонали, а по одной стороне основания) поставили – не знаю, как правильно это назвать, – как бы этажерки, много полок – вернее, площадок – размером метров примерно пять на десять, соединенных между собой лестницами и лифтами, некоторые полки были застеклены, а большая часть закрыта чем-то матовым, непрозрачным. Напротив них сооружен был искусственный утес, а под ним – красивая такая искусственная полоса прибоя с причудливыми камнями и кусками плавника. Там нас с Маринкой инструктировал Волков, прежде чем отправить в Весиалюэ. Сейда оттуда видно не было… как, впрочем, и многоэтажных «этажерок» по сторонам – но что в этом удивительного?

Сейчас около сейда воздвигнут был деревянный помост, от которого к утесу вела деревянная же лестница без перил. Перед сейдом стоял Волков в спадающем с плеч маньяке из волчьих шкур; поза у него была такая, будто он пытается приподнять небосвод – неудобный и очень тяжелый.

Крыша над ним медленно раздвигалась в стороны, и огромное вогнутое зеркало ловило свет луны и отбрасывало его на сейд, на Волкова и на лежащий на помосте щит…

А выбирались мы из двери, выходящей в пустой угол этого куба, слева от «утеса». Тут, видимо, тоже что-то хотели поставить, но не успели, поэтому просто валялся строительный мусор.

– …верис-тонкре-талоссаан!

Слова отгремели, и настало молчание. Хотя нет, не совсем молчание: легкий шорох, все нарастающий и нарастающий – как будто волна откатывается и откатывается по гальке, чтобы сейчас вернуться, но нет – продолжает откатываться… откатываться… откатываться невыносимо долго…

Вернулась.

Мир дрогнул. Что-то посыпалось сверху, молотя по переплетенной арматуре. Низкий рык пришел снизу, буквально подбросив нас всех. Я видел, как из щита ударил в зеркало багровый ветвящийся луч света, или сноп огня, или такая темная молния, и зеркало распалось на куски, которые засверкали в воздухе, сгорая, как искры фейерверка.

Какое-то время Волков стоял в растерянности. Точнее сказать, он стоял так же, как стоял, но я ощущал его растерянность. Ведьмы все-таки сделали то, чего он не просчитал.

А потом он наконец ощутил меня.

Часовых на вышках, озабоченных пока что лишь фактом отключения сигнализации, но еще не успевших понять, что к тому есть не только технические причины, лучницы Марины сняли стрелами – обязательно по две в каждого, волки живучи. Дорога к «железному дому» была открыта, но Марина из осторожности послала вперед только двух разведчиц на край здания. Но за миг до того, как они коснулись крыши, мощнейший удар потряс основание мира, и огромное зеркало, собиравшее в единый пучок всю силу Всесхождения и посылающее ее вниз, на сейд и на все, что около него, вдруг вспучилось, вспыхнуло целиком и рассыпалось облаком тускнеющего пепла…

– Обломайся, гад! – скрипнула зубами Маринка и обернулась к своим: – Вперед, девочки!