Из Похьйоллы я пошел на север и скоро оказался в огромной пещере, на подземном острове, где рос мировой ясень, а его окружала поросль тонких вековых карельских берез. На ветвях ясеня сидели птицелюди, которые высмеивали меня; но прилетел огромный ворон, и все затихли. Ворон сказал мне: найди березу, из которой ты будешь делать свой габдас, и поймай зверя или щуку, чтобы женщины из их кожи могли сшить тебе почень. И тут вдруг с огромной высоты, производя страшный шум, упал сук с тремя ответвлениями, и ворон захлопал крыльями и закричал: Мадеракка посылает тебе ветвь мирового древа, это великий дар, распорядись им! И я забрал огромный сук, чтобы сделать себе три габдаса, и голыми руками поймал великую щуку, чтобы из ее кожи сделать обтяжку для габдасов и пояс-почень, расшитый бисером, красным камнем и костью. И один габдас я должен был использовать для войны, второй для лечения, а третий – для поиска людей под снегом или развалинами домов. Но за это я должен буду жениться на трех женщинах, и все они будут несчастны после. Потом мои проводники вывели меня в пустыню, показали дорогу, а сами остались у костра. Я пошел, куда они показали, и через несколько дней подошел к кузнице. Огромный голый одноглазый кузнец в кожаном переднике и с молотом в руке раздувал мехом огонь под огромным котлом. Увидев меня, он протянул ко мне руку, на которой вместо пальцев были железные клещи. И этими клещами он оторвал мне голову и положил рядом с огнем. Я смотрел, как он рвет по кусочкам мое тело и бросает в котел. Потом туда же полетела и голова…

А потом он раскалил в горне кусок железа, и начал его ковать, и выковал мою голову. Раскаленную, он бросил ее в чан с ледяной водой. Ударил пар. Голова потемнела, стала почти черной. Кузнец выловил из котла мои кости и тоже стал править их на наковальне. Наконец он собрал мой скелет и покрыл его плотью, которую взял у сидевшего в клетке волка. Пришла Лиля и собака Хукку, сели по обе стороны от меня и начали петь. Я постепенно оживал – жизнь медленно втекала в тело, буквально по клеточке, но Лиля была терпелива. Наконец я сел. Осталось мало, сказал кузнец, вырвал мне глаза и заменил на хрустальные. Теперь я видел не только то, что происходит вокруг, но и то, что написано на внутренней стороне моего черепа особыми буквами. Потом он проткнул мне уши шилом, и я стал понимать язык птиц. Ну вот, ты можешь летать, сказал кузнец, лети. Я помахал рукой Лиле и полетел. Обратный путь занял мало времени. Кукла, хорек и сова сидели кружком вокруг маленького костра. Я вернулся, сказал я…

Я действительно вернулся.

Для верности ощупал себя. Я был я, более или менее привычный себе, и ничего неожиданного не случилось. Очень хотелось посмотреть в зеркало, и, хотя никаких зеркал в ближайших окрестностях не предвиделось, я нащупал в нагрудном кармане жилетки фотоаппарат. Сдвинул тумблер питания – экранчик осветился, потом появились всяческие символы, среди которых – и индикатор батарей. Судя по нему, в аккумуляторе оставалась примерно половина заряда. Я сфотографировал себя (со вспышкой, понятное дело), дождался, пока глаза привыкнут снова к полутьме, и посмотрел. Да, на снимке был я, очень испуганный и замученный, но я.

Почему у меня вдруг возникли сомнения? Не знаю. Это сидело где-то в глубине, темное, неопределимое – и непреодолимое тоже. Глубокое понимание у меня было такое – что, пока я не убедился бы в собственной аутентичности, ничего дальше сделать просто не мог. Будто в голову вбили клин, мешающий думать о чем-то другом.

Ну вот… убедился. Посмотрел на себя со стороны… Не знаю зачем, но я стал отматывать снимки назад. Несколько озерных видов – в общем-то самых обычных. Рагнара… взгляд через плечо. Очень красиво. А это мы идем с Маринкой и Шарпом через горную седловину. Не помню, как снимал, но снимок-то – вот он. Просто Маринка… не помню где. Кажется, когда вышли от Ирины Тойвовны и потопали вслед за тряпичной куклой…

И тут я вздрогнул. На меня смотрела Уме, великая нойда. Половину кадра занимало Маринкино плечо не в фокусе, зато мумия Уме получилась отменно: шлем, выразительный взгляд закрытых глаз, доспех, округлый злополучный щит… В верхней части снимка имелся значок голосовой метки. Ну-ка…

Ни черта не слышно. Да, точно, я тогда так и не настроил звукозапись. Но был же включен диктофон! Вот он, вот он… поищем.

Нашел.

Шорох. Бух-бух-бух, – наверное, шаги. Бух – встали. «Назад!» – мой вскрик. Опять шорох. – «У-оййй…» – это Маринка, стонет. Треск, что-то отрывается, звук падения – вернее, каскад звуков падения. Грохот. А потом чужой голос, медленно выговаривающий слова:

– Хярту-руока-тавара-ними-херрани-сотури…

И волк, последние полчаса молча метавшийся в соседней клетке из угла в угол, вдруг замер, припав на передние лапы и поджав хвост.

30

– Как это могло получиться? – в который раз спрашивала Марина, и никто не мог ей ответить. – Как?!