Читаем Темные игры 2 полностью

Не видя преследователей, де Бриссак приободрился и разговорился. Граф, собиравшийся было прочесть в дороге новую трагедию Лемьера и полистать томик мемуаров госпожи де Моттвиль, вынужден был вместо того слушать рассказы о всевозможных жизненных невзгодах приятеля. Слушал он, тем не менее, без особого неудовольствия: д'Антраг считал себя исследователем человеческой натуры.

Жизнь и службу де Бриссаку портила, по его уверениям, исключительно фамилия. Начальство, да и просто влиятельные люди, с коими лейтенант сводил знакомство, — поначалу относились к нему весьма благосклонно, убежденные, что имеют дело с родственником герцога Жана-Поля де Коссе, маршала де Бриссака. Позже, когда ошибка вскрывалась — лейтенант не приходился маршалу даже отдаленной родней, — влиятельные особы словно бы спешили «исправиться» и встречали де Бриссака более чем холодно.

Граф подумал, что, возможно, дело обстояло именно таким образом: надо полагать, «скотина-подрядчик» тоже поначалу вполне терпимо отнесся к шашням жены с родственником маршала и герцога — но разъярился, когда узнал, что обязан рогами лейтенанту, происходившему из мелкопоместных перигорских дворян.

После пятой или шестой печальной истории де Бриссак сделал долгую паузу, и граф решил: сейчас невезучий лейтенант попросит одолжить ему денег, ливров пятьсот… Но тот лишь уныло пошутил:

— Наверное, стоит заказать ленту на грудь, на манер орденской, с вышитыми словами: «Я не родня маршалу Бриссаку!» Вдруг поможет?

Д'Антраг понял, что в своих штудиях рода людского допустил ошибку — впрочем, приятную.

…Заночевали в Орлеане, сняв два лучших номера во «Льве Франции», причем граф записался в гостиничной книге под привычным своим дорожным именем «господин Делоне».

После ужина разошлись по номерам, и, судя по женскому смеху, доносившемуся из-за двери де Бриссака, лейтенант нашел утешение в объятиях какой-то орлеанки, слыхом не слыхавшей о существовании маршала-однофамильца.

Граф д'Антраг тем временем разделся без помощи камердинера, улегся в постель и достал второе письмо, полученное от Армана де Леру. Сей эпистолярий на вчерашнем обеде он не стал зачитывать: слишком странные вещи там излагались, заставлявшие предположить у Армана серьезное умственное расстройство, либо…

Внятно сформулировать пресловутое «либо…» граф, считавший себя материалистом и друживший с учеными-просветителями, так и не смог.

* * *

«…вынужден общаться с предметом своей любви в облике благочестивого аббата, и, поверь, друг мой, — не придумано еще изобретательным человечеством пытки горше и тягостней. Но Сандрийон настолько чиста и непорочна, что, без сомнения, одна мысль о любовной связи с духовной особой способна повергнуть ее в ужас и навеки положить конец нашему знакомству…

Вчера она пришла в мое скромное жилище — я как раз работал над переводом весьма-таки фривольного отрывка из Апулея, и пришлось сделать вид, что, на манер аббата Ватри или аббата Канэ, я занимаюсь богословскими филологическими изысканиями… И что же? Наутро я получил письмо от Сандрийон — на уродливой и грешащей грубыми ошибками латыни, но, тем не менее, даже столь варварская версия языка Вергилия и Цицерона выходила из-под пера писавшей весьма милой и трогательной.

Увы, друг мой, слова „ego amat“, написанные Сандрийон вместо „ego amo“[1], относились никак не ко мне… Представь себе, она одержима мыслью выйти замуж не просто за дворянина, но за принца, пусть и не за принца крови! Ты скажешь, милый Анри, что подобное намерение — наивная утопия наивной провинциалочки? Ты не видел Сандрийон, любезный друг, — именно с такими девушками и заключаются порой морганатические браки…