Читаем Темное дитя полностью

Я сделала успокаивающий жест, поскольку говорить было трудно, и полезла за телефоном. Набрав Жан-Марка, я хрипло выдохнула в трубку:

– Привет! Извини, что побеспокоила. Я тут, кажется, умираю.

Любой другой человек, включая мою собственную маму, начал бы немедленно выяснять, что именно происходит, на основании чего я сделала такой вывод и каковы мои ощущения на данный момент. Вдобавок бы еще начал давать советы.

Жан-Марк задал только один вопрос:

– Где ты?

– Угол Яффы и Штрауса.

– Merde! – выругался он и отключился.

Видимо, сразу после этого отключилась и я. Потому что следующее, что я помню, это узкое окно, смуглое лицо с грубо прорисованными полукруглыми бровями и голос, восклицающий:

– Альхамдулиллах! Она приходит в себя!

Говорить я не могла, так как из горла торчала трубка для искусственного дыхания. Когда трубку убрали, выяснилось, что разговаривать я могу, но шепотом. Из руки торчала капельница, ее пока убирать не собирались.

Тем временем нарисовался Жан-Марк.

– Привет! – сказал он ворчливо, садясь рядом со мной на кровать. – С возвращением! Лучшего места для смерти не смогла найти? По Яффо вообще проезда нет, по Штрауса один только общественный транспорт.

– Клянусь, в следующий раз сперва изучу карту города со всеми транспортными развязками. Жан-Марк, спасибо!

– Не за что. Используй «Вэйз». А то в другой раз не успею.

– Тёмка где? Она очень испугалась?

– Она испугалась, но не очень. По-моему, она тебя как-то поддерживала, пока я не пришел. Со стороны выглядело забавно: ты лежишь, а на груди у тебя черный котенок мурлычет и месит лапами. Я хотел его согнать, но тут оно встало и оказалось Тёмой. Вообще-то, это немного нервирует, n’est ce pas?[15] Я имею в виду эту ее способность чуть что превращаться во что угодно. У тебя в глазах от этого не рябит?

– Привыкла. Я ж знаю, что это Тёма. А что врачи про меня сказали? Что это было вообще?

– Отравление. Ты ничего странного не ела?

– То есть я в самом деле могла умереть?

– Запросто.

Тут до меня наконец дошло. Конфета! Кто-то пытался извести Тёмку. Наверняка та мерзкая баба! Найду – глаза выцарапаю! Религиозная фанатичка!

– В жизни больше туда с Тёмкой не пойду! Хотя жалко – ей там было весело.

– Есть ведь и другие места, где она может играть с детьми.

– Это не так просто. В обычном парке половина детей ее просто не замечает, другая половина видит кто что, с родителями происходит то же самое, в общем, получается балаган. А в чисто религиозных районах дети не особо рвутся сблизиться с новичками. Но, конечно, больше мы туда не пойдем. И надо раву сказать. Должен же он знать, что вокруг него происходит. Интересно, чья жена эта тетка?

– А вдруг он изначально в курсе? Равы, знаешь ли, разные бывают.

– И это ты мне говоришь?!

– Ну, я менее всего склонен идеализировать религиозное общество. Я слишком хорошо знаю его изнутри. Мало ли какими соображениями рав мог руководствоваться? Может, у него появились основания считать Тёму средоточием вселенского зла? Может, он что-то новое нарыл в книгах на этот счет? Ничего личного. Усыпляем же мы бешеных собак. Людям свойственно путать религию и гуманность. Дескать, верующим свойственно быть добрее и милосерднее.

– А на самом деле?

– На самом деле с чего бы? Гуманизм как понятие возник меньше двухсот лет назад. Религия существует в разы дольше. И она совсем не про отношения людей с людьми. Она про отношения человека с Богом.

Нельзя сказать, чтобы я целиком поверила Жан-Марку. Но зернышко сомнения во мне поселилось. Если допустить, что рав и вправду обнаружил нечто, делающее Тёму, по его мнению, опасной для мира, разве не гуманным было бы в самом деле усыпить ее, как котенка?

Раз так, значит, могут быть и другие попытки. Значит, Тёмку нужно оберегать.

А мир? Да какое мне дело до всего мира!

* * *

С утра позвонила ребецин. Спросила, как чувствует себя Тёма. Ей, мол, кто-то сказал, будто Тёма вчера с праздника ушла бледная. Устала, наверное, предположила ребецин. Для девочки ведь все это непривычно – шум, конкурсы, беготня.

– Тёма в порядке. А кто это вам наплел, что она была бледная?

– Не помню уже. Какая разница кто? Разве это имеет значение?

– Имеет. Передайте ей, пусть не волнуется. С Тёмой все хорошо, а вот я себя чувствовала не очень.

– Кому передать, Соня? Я вас не понимаю. Почему вы себя плохо чувствовали? А сейчас вы в порядке?

– Сейчас в порядке. Слушайте, Геня, я вас, наверное, сейчас немного удивлю, но…

Наверное, глупо с моей стороны, но я не удержалась и тут же рассказала Гене всю историю от начала и до конца. Мне не верилось, что ребецин тут как-то замешана. Кто угодно, только не она.

Выслушав меня, Геня помолчала. Через трубку хорошо прослушивалось ее нервное, прерывистое дыхание. Может, зря я на нее все вывалила? Пожилой человек, может разволноваться, разнервничаться.

– Соня, вы сейчас наговорили ужасных вещей. Поверить не могу, чтобы вы это всерьез. Я понимаю, вы себя еще плохо чувствуете. Рафуа шлема в махира! (Быстрого и полного выздоровления!)