Мариэтта Чудакова

Русским языком вам говорят!

Часть пятая, последняя

I.

… Лучшие минуты конкурса были те, когда по истечении часа пятнадцати минут, отведенных на ответы по русскому языку, я предлагала участникам послушать пять или шесть фрагментов нашей классической прозы и попытаться определить автора. Упоминалось уже, как слушали подростки лучшие образцы русской речи. В том, что они в полной мере чувствуют красоту этой прозы, сомнения быть не могло. Значит?…

«… С сожалением должен констатировать, что начитанность девиц все больше и больше падает. Нынешнему седьмому классу почти совсем незнакомы уже такие писатели, как Горький, Л. Андреев, Ибсен, Гауптман. Прежде же было заметно гораздо большее знакомство с современной литературой. Трудно сказать, чем это объясняется» (из дневника словесника Н. A. Шубкина за 1912-1913 учебный год).

«Я уверен, что большинство педагогов не могло бы ясно определить, ради чего изучается „словесность“, почему она должна занимать одно из первых мест в программе, какими ценностями обладает этот предмет».

Сегодняшний текст, не правда ли?

Однако вопросы поставлены почти сто лет назад. И так и не разрешены.

Нам не оставлено иного выхода, как попытаться нарушить - или, если не бояться слов, сломать - очень долгую традицию российского образования по предмету «Словесность», или «Литература». На нее и замахиваюсь.

Потому что все восклицания учителей-литераторов насчет того, что уменьшение часов литературы есть удар по формированию духовной сферы человека, полны недоговоренностей. Ситуация же такова - программные произведения (практически наше все) в каждом классе читают единицы. Остальные заканчивают среднее образование, не прочитав ни «Горе от ума», ни «Капитанскую дочку», ни «Мертвые души», ни «Войну и мир», ни романы Достоевского. Каждый год 22 июня, вслед за выпускным балом, сильно пополняется тот слой общества, который лишен - частично или полностью - второй после родного языка общенациональной скрепы. В этом - огромное отличие не только от российского общества конца ХIХ - начала ХХ века (люди, кончавшие гимназию или реальное училище, Пушкина и Гоголя читали), но даже от более или менее интеллигентной среды 60-90-х годов: возрастные слои не были так разъединены в этом именно отношении.

Потому что чего вообще-то мы, культурное сообщество и служащая обществу (так ведь?) власть, хотим, включая литературу в число школьных предметов? Того, наверное, чтоб этот учебный предмет прежде всего знакомил подрастающих сограждан с основным корпусом произведений отечественной словесности, имеющих статус общепризнанного культурного наследия. Мы, соотечественники, принимаем за аксиому (и, я полагаю, не без оснований) то широко распространенное мнение, что человек, вовсе не знакомый с этим корпусом или знакомый лишь понаслышке, оказывается лишенным чего-то, невосполнимого другими средствами. В какой-то степени сюда относится нравственный потенциал, заложенный в этом отобранном культурой корпусе (взрослых литература не «воспитывает»; до 16-ти же лет очень даже воспитывает) и эстетические представления, которые формируются при знакомстве с классикой.

Современные уроки литературы мало работают на эту аксиому. По большей части - это уроки начального литературоведения. При достаточной изворотливости (а кто же изворотливее школяра?) можно про «типы» и проч. у классика ответить на пятерку, не прочитав ни строки самого классика.

Традицию пытались сломать в 1910-е годы, когда Россия была на подъеме реформаторства. Статья Б. М. Эйхенбаума, одного из умственно бесстрашных людей того времени, «О принципах изучения литературы в средней школе» (за сто лет не устарело и название) начиналась словами о необходимости коренной реформы - сразу брала быка за рога.

Когда появились в российских гимназиях учебники «по истории русской словесности, - писал в 1915 году Эйхенбаум, - выучивание учебника стало методом изучения литературы. Задачи учителя как будто упрощались и облегчались, и в то же время ученики знакомились с чем-то близким к научному пониманию. Из чисто справочных пособий учебники превратились в объемистые руководства, где каждый автор и каждое произведение рассматривались с различных сторон. Тут можно найти параграфы, излагающие содержание и „основные мысли“, определяющие „историческое значение“ и т. д. Эти учебники, какими бы авторитетными специалистами они не составлялись, с нашей точки зрения, все одинаково вредны или, в лучшем случае, не нужны для средней школы».

Идущая с конца ХIХ века, эта школьная традиция псевдонаучного изучения литературы на уроках в самом уродливом виде вернулась в 1930-е годы (после экспериментов бригадного метода и проч.) в образование и закрепилась в нем. А затем столкнулась с беспомощной эклектикой постсоветской школы. И оставленные в незыблемости столетней давности принципы в эпоху интернета дали поистине чудовищные всходы.