Вот клянусь вам, товарищи: я же знал Глеба Пьяных! Я знал его корреспондентом «Коммерсанта», и он был нормальный человек, и с ним можно было разговаривать! Но для программы «Максимум» ему придали какой-то особенно гнусный, неискоренимо раболепный вид, удлинили лицо, утончили голос, заставили всем корпусом изображать нечто глистообразное! Он входит в наши дома, трясясь от лихорадочной торопливости: сейчас, сейчас я расскажу вам гнусность, потерпите, неужели я не успею! Он выбирает самые бросовые темы, самые непристойные скандалы, самые омерзительные интонации - это своеобразный, долго культивируемый, заботливо выращиваемый эстетизм наоборот; и любой, кто посмотрит эту программу, с радостной готовностью воскликнет: я - свободный гражданин свободной страны. Я счастлив, все у меня в порядке, потому что пока еще я не лежу в параличе, не кромсаю ножницами родную мать и не являюсь нижним соседом певицы Земфиры.

Большая часть современного телерепертуара (в котором программа «Максимум» - лишь наиболее характерный образец) имеет характер сугубо функциональный. Телевидение не рассказывает о проблемах зрителя - оно этого зрителя ненавязчиво трансформирует в биоробота, который призван либо беспрерывно бежать за подвешенной к его носу морковкой (до 40 лет), либо тихо гнить в своем стойле (после 40). В функции морковки выступает гламур, в функции наркотика, облегчающего гниение, - фрик- и ток-шоу. Репортаж из стойла в этой системе ценностей, безусловно, неформат.

И знаете, о чем я думаю?

Я думаю, что это правильно, то есть туда нам всем и дорога.

Как признался мне один публицист, вручая книгу своих вольнолюбивых очерков: «Пока я это писал, я в это верил. А сейчас думаю, что все не так страшно, потому что на меня тоже уже постепенно действует».

Эдуард Дорожкин

Шустрое моделирование реальности

Рождение мифа о Рублевке

2000 год. Шестой километр Рублево-Успенского шоссе. Жуковка. Вечер. Трасса абсолютно пуста. Напротив, у пешеходного перехода, стоит брюнетка. Ей надо перейти дорогу - но она почему-то стоит на месте. В руке у девушки - микрофон. С «моей» стороны Рублевки, наизготове - ее оператор. Они чего-то ждут. Девушка видит, что я заинтригован, и объясняет. «Понимаете, я должна сказать в камеру: „На Рублевке нет места пешеходам. Самую дорогую трассу мира невозможно перейти ни днем, ни ночью“. А машин нет совсем». Она улыбается.

У нее действительно был повод для улыбки. Из такого вот мелкого невинного вранья, отправленного в эфир очаровательными брюнетками, блондинками, шатенками, и складывается образ Рублевки - недоступной и желанной. Где нет места пешеходу - как, впрочем, и любому другому человеческому инвалиду. Где цветут сады Семирамиды, жарится драгоценная дорада, на частных верандах поют Элтон Джон и Патрисия Каас, и можно встретить живую Ксению Собчак и всамделишного Никиту Михалкова.

Собственно, первыми за создание рублево-успенской мифологии принялись глянцевые журналы. Но глянец, даже самый тиражный, способен лишь сформулировать соображение, подбросить идейку. Чтобы новый образ дошел до масс и завладел их прихотливым сознанием, необходимо деятельное участие голубого экрана. Именно благодаря резвости телевизионщиков возникла «Рублевка» как метафора абсолютной роскоши, волшебного чертога, вход в который охраняют суровые нефтяники-циклопы и их беспощадные сирены - «рублевские жены».

Эти самые «рублевские жены», в свою очередь, обязаны своим рождением Оксане Робски. Мне кажется, она и сама не ждала столь теплого приема. После выхода ее первой книжки тишайшая комнатка редакции газеты «На Рублевке» стала напоминать ньюс-рум CNN. Центральные каналы словно с цепи сорвались, им немедленно требовалась горячая рублевская фактура - и они, если выражаться современным языком, стрясали ее с меня, обязанного по должности знать, кто с кем да где да как.

Вопросы телевизионщиков поначалу удивляли меня. Ну ладно, попался один дебил, думал я. Но дебилы шли друг за другом, бесконечной чередой. И я сообразил: это не дебильность, а специфический, телевизионный угол зрения. Особый, экранный профессионализм. На некоторые вопросы мне, как бы «не дебилу», как бы «умному», было отвечать невероятно сложно - я испытывал страшное неудобство уже оттого, что кто-то настолько глуп, что их задает.

«Расскажите, какие у вас последние рублевские скандалы». «Скажите, а разводы на Рублевке есть?» «Скажите, а кто живет на Рублевке?» «Скажите, а на Рублевке можно встретить Путина?» «А правда, что на Рублевке есть дом за 10 миллионов?» И прочие в том же духе. Вынужден признать, что на этом фоне традиционный: «Скажите, а вы знакомы с Оксаной Робски?», доводивший меня просто до белого каления, выглядел островком находчивости и здравомыслия. Да, я знаком с Оксаной Робски.