Раздался звук, похожий на хлопок дверью, по руке что-то потекло, и я вдруг снова задышала.

<p>Сейчас</p>

Раннее утро, среда, 9 июля 1969 года

– Я не собиралась этого делать, – говорю я.

– Это мы уже слышали, – парирует Реджи.

Мне глубоко плевать, что он думает.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, миссис Шепард, – продолжает Реджи, – но разве до этого вы не упоминали, что в детстве отец учил вас стрельбе? Вы вроде бы говорили, что стреляли так же хорошо, как и он, когда вам было, эм, двенадцать? Верно?

– Очень хороший вопрос, Эванс, – говорит Артур Хильдебранд, и Реджи расплывается в победоносной улыбке.

– Ну ладно, – гневно говорю я, – я знаю, как обращаться с пистолетом. Но тогда, если бы я действительно хотела убить Волка, то убила бы, правда? Не просто бы зацепила. Все дело в этом дурацком военном трофее. Если вы когда-нибудь видели пистолет Намбу, то поймете, о чем я: он выглядит как какая-нибудь фантастическая примочка из «Джетсонов»[29]. Длинный тонкий ствол и маленькая толстая рукоятка. Курок был выше, чем я привыкла, и слишком близко к дулу, и я, должно быть, задела его случайно. Я правда не хотела, но у меня были длинные ногти, они помешали.

– Угу, – вот все, что отвечает Артур, и я понимаю, что он не слишком-то мне верит. – А потом? – спрашивает он.

<p>24. Рим</p>

Вторник, 8 июля 1969 года

Итак. Очевидно, что пистолет выстрелил, пуля задела Волка, но лишь царапнула его.

Конечно, тогда я этого не знала. Первое, что я увидела после хлопка, – сидящий на столе Волк с красной розой крови на рукаве, он зажимал его здоровой рукой и сыпал проклятиями, но по крайней мере был жив, даже не сполз на пол.

Я подбежала к нему и попыталась помочь – не уверена, что понимала, что делаю, но умудрилась заляпать кровью платье, а еще больше руки, а потом, должно быть в момент паники или отчаяния, прижала ладони к лицу, и кровь смешалась с макияжем. Должно быть, выглядела я жутко, – сомневаюсь, что Волка сильно успокаивало мое присутствие.

Выстрел был таким громким, что я готовилась к тому, что к нам вот-вот сбежится все посольство, все, кто был на вечеринке, но почему-то никто не приходил. Позже я узнала, что Тому Пфендеру попались пластинки его молодости с концертами медного духового оркестра и он поставил их на полной громкости. Наверное, стоило бы поблагодарить его за это.

Хоть голливудские гости с вечеринки ничего не заметили, Дэвид, скорее всего, услышал выстрел из своего кабинета, а может, подслушивал под дверью, – так или иначе, он почти сразу влетел в кабинет.

– Какого хрена тут происходит? – орал Волк. – Это что такое, твою мать?

Дэвид стоял спокойно, почти неподвижно, несмотря на открывшуюся ему картину: из руки Волка через белую рубашку сочится кровь, в стене – отверстие от пули, на полу, там, где я его бросила, валяется пистолет. Я стою и с ужасом гляжу на все это. Кровь у меня на платье, ладонях и лице, хотя о последнем я тогда еще не знала.

– Давайте посмотрю, – сказал он Волку. – Насколько все плохо?

Меня поразило, как быстро он смог сориентироваться, и я не понимала, почему они не вызывают полицию или хотя бы скорую. Я не сомневалась, что меня посадят. Честно говоря, ждала этого с нетерпением – хоть получится отдохнуть.

Но Волк просто снял рубашку и показался Дэвиду. На плече у него была лишь небольшая рана. Я не пытаюсь умалить тяжести собственного преступления, но травма действительно оказалась не такой уж серьезной.

– Чуть задело, – сказал Дэвид, промакивая рану окровавленной рубашкой Волка. – Жить будете.

– Что тебе рассказала Тедди? – спросил Волк, теперь уже самостоятельно зажимая рану рубашкой.

– Все, – ответил Дэвид, и я вдруг поняла, что так и есть. После всего этого замалчивания и лжи было непривычно осознавать, что Дэвиду известно все.

– Так что, думаю, вы согласитесь, – продолжил Дэвид, – что не стоит никому звонить, раз на то нет нужды. Разберемся сами.

– А с фотографией что? – спросил Волк.

– Я разберусь, – сказал Дэвид.

– А Тедди? Она сможет держать язык за зубами?

Они говорили так, будто меня не было рядом. Эти двое мужчин понимали что-то, чего не понимала я. Я считала их врагами, но внезапно они оказались на одной стороне, а я, совсем одна, – на другой.

– О Тедди не переживайте, – сказал Дэвид. – Она по уши влипла.

Я думала о картине Синьорини на вилле Таверна, о городке на скалистом берегу моря, а еще о серии картин Клода Моне, написанных в Этрета, пляжном городке Нормандии, окруженном большими меловыми скалами. Море на его работах было бирюзовым, иногда темно-зеленым, иногда оттенка «нильский синий» или «шампань». В нем отражалось рассветное небо или ранние утренние туманы – в зависимости от дня и времени года.