Но остальные мои вместительные сумки подходили лишь для дневных выходов, и когда я указала на это Дэвиду, он раздраженно заявил, что это не имеет значения, но я-то знала, что имеет, ведь все почувствуют неладное, если я приду с соломенной сумочкой через плечо на вечеринку в честь своего дня рождения, дресс-код black tie, на которой могут появиться Чарльз Бронсон, Телли Савалас и неизвестно кто еще.

С этим Дэвид поспорить не мог, поэтому все-таки помог мне уложить коробочку с проводами на дно сумки и спрятать под остальными вещами, которые мне необходимо было взять с собой: компактную пудру, помаду и салфетки. Он показал мне, как вставлять маленькие кассеты, на которых в идеале уже скоро будет записано признание Волка. Показал, как вывести наружу проводок с микрофоном, чтобы записать все звуки, – это важно, сказал он, потому что иначе позвякивание сумки заглушит всю запись.

Я не знала, что делать с платьем, – хотела подыскать что-нибудь за выходные, когда еще готовилась к обычной вечеринке и не планировала стать жертвой шантажа одного итальянского фотографа, или нет, еще раньше, до того как потратила все деньги на красное платье от Valentino, ведь после этого у меня все равно ничего не осталось.

Надо признать, у меня начались проблемы с восприятием времени. Я постоянно забывала, что до дня рождения остается несколько часов.

В тот же вечер Дэвид велел позвонить Волку на работу, сказать: «Готово» – и поднести микрофон к трубке, чтобы записать его ответ. Дэвид надеялся, что он чем-нибудь выдаст себя, но хитрый старый Волк ответил лишь:

– Умница, Тедди. Найди меня завтра, сразу как придешь на вечеринку.

– И принести с собой пленку? – попыталась я. – А деньги уже перечислены на счет?

Волк лишь рассмеялся и сказал:

– Увидимся завтра, Тедди, – и повесил трубку.

Никто из нас не знал, чем заняться после, находясь вдвоем в одной квартире, поэтому мы решили лечь спать.

– Как думаешь, она узнает о фотографии? – спросила я Дэвида, пока сидела за туалетным столиком и наносила все свои сыворотки и кремы.

Он знал, о ком я говорю.

– Не думай о фотографии, Тедди, – сказал он, поймав мой взгляд в зеркале. – Я обо всем позабочусь. Я позабочусь о тебе.

И тут его взгляд скользнул вниз и влево.

– Ты лжешь, – сказала я. – Лжешь. Ты отвел глаза, когда говорил. Ничего хорошего не будет.

– О чем это ты? – спросил он, снова встретившись со мной взглядом в зеркале.

– Я слышала, – сказала я, – что люди отводят глаза, когда лгут.

Дэвид рассмеялся.

– Ой, Тедди, – сказал он. – Нет универсального способа определить это. Никаких особых сигналов не существует. Невозможно сказать, обманывает тебя человек или нет. Можно только знать. Заранее знать правду, чтобы поймать его на лжи.

Он помог мне расстегнуть ожерелье, подаренное всего несколько часов назад, которое почему-то по-прежнему было на мне, и лишь на мгновение коснулся волосков сзади на шее. Мягко, как ласкают за ушком кота.

Мне хотелось извиниться перед ним, хотелось сказать: «Прости меня, пожалуйста». Хотелось оправдаться за свои поступки, но в конце концов я решила, что выставлю себя в еще худшем свете, если расскажу, о чем все это время думала, что чувствовала, что мной двигало.

Я убрала ожерелье в футляр на ночь. Сняла платье и надела одну из своих ночных сорочек – шелковых комбинаций с пеньюарами в цвет, которые покупала комплектами в «Нейман Маркус» к медовому месяцу, в оттенках зеленой морской пены, нежного персика и сумеречного синего. Снова смыла макияж и распустила волосы.

Перед тем как выключить свет, я повернулась на бок лицом к Дэвиду и спросила:

– А что насчет ребенка?

Но он лишь потянул за цепочку на лампе – комната погрузилась в темноту – и сказал:

– Поспи, Тедди. У тебя завтра важный день.

Так что я отвернулась и закрыла глаза.

А что еще мне было делать? Что еще было делать нам, если не лежать рядом и не лгать друг другу? Что мне оставалось, кроме как проснуться утром, вымыться и одеться, отправиться в салон, сходить пообедать, съесть маленькую порцию, поговорить ни о чем со всеми своими подругами, притвориться, что вымыла посуду, приготовить кофе, купить крем, на который давно положила глаз, налить себе чего-нибудь выпить, поставить пластинку, дождаться возвращения мужа, действовать медленно, сохранять спокойствие, поехать домой и лечь спать, а потом проделать все сначала?

Почему-то Дэвид захрапел сразу, как выключил свет. Но не я. Я проглотила одну кругленькую таблетку. Врач с утопающей в зелени улицы сказал, что я не буду видеть снов, но много ли он понимал?

Мне снился мой ребенок.

<p>22. Даллас</p>

1958 год

Когда мне было двадцать три, я забеременела.

Меньше чем за год до этого я переехала в свою квартиру на Тертл-Крик, за которую платили родители. Тогда только начались мои полуночные вылазки, я только привыкала незаметно делать то, что мне приходилось делать, чтобы не чувствовать себя обезумевшей лошадью в манеже. Сестрицы уже давно не было, и я знала, что за мной наблюдают, ждут, когда я начну портиться.