Читаем Тарантул полностью

Однажды мама принесла кипу газет, чтобы я, видимо, прочитав их, занял активную общественную позицию; от скуки я пролистал оцинкованные краской страницы, и случайно наткнулся на заметку. Она называлась: "Родился в рубашке". Маратель бумаги с идиотским упоением живописал уникальный случай с сержантом Колей Новиковым:

"Трижды подрывался на мине его БТР, а Николай не получил даже царапины. И полоса везения не закончилась даже тогда, когда очередным взрывом была снесена башня боевой машины; четверо ребят погибли сразу, а Новиков, получив сильные ожоги, был отправлен вертолетом в госпиталь. Крылатая "скорая помощь" была в воздухе, имея на борту помимо него ещё восемь раненых, и в неё попала неприятельская ракета. Только одному Николаю удалось выброситься с парашютом. Но горящая вертушка нагнала его при падении в воздухе, и шелковый купол вспыхнул, как факел. А до земли оставалась ещё добрая сотня метров.

... Нашли Колю неподалеку от дороги. Случайно. Думали - мертв, но, обнаружив слабый пульс, сразу же приняли все меры для борьбы за его жизнь.Только на двадцатые сутки пришел он в создание, и снова испытание: приговор врачей неумолим - в перспективе неподвижность.

Мучительные дни и недели тренировки. Стоять, ходить - всему этому пришлось учиться заново, призвав на помощь душевные силы, волю. Теперь Николай пытается бегать, поднимать больной рукой гири. Часами разрабатывает кисти рук. Он знает и верит, что должен стать полноценным человеком и сделает все, чтобы избавиться от инвалидности, работать по своей специальности слесаря, быть опорой и надеждой для матери, иметь семью, детей, чтобы быть счастливым."

Когда я э т о прочитал, меня вырвало на газетные страницы завтраком и окровавленной желчью. Потом сказал себе: сержант Коля Новиков молодец, я им горжусь, честь ему и слава, но как быть с теми четверыми, которые погибли сразу, как быть с теми восемью ранеными в крылатой "скорой помощи", как быть с теми, кто уже не может призвать на помощь душевные силы и волю, как быть с теми, кто не знает и не верит, что должен стать полноценным человеком, как быть с теми, кто мог быть опорой и надеждой для матери, иметь семью, детей и быть счастливым? Как с ними быть?

Хочу задать этот же вопрос и тому, кто это нагадил:

- Эй, ты, счастливый лгунишка, словоохотливый пердунишка, как быть с ними?

Я хочу спросить и читателей этой замечательной заметки:

- Эй, вы, жалкий и рабский народец; эй, вы, верноподданные варварским идеям, ответьте: как быть с ними?

Как быть с вашими сыновьями, регулярно поставляемые вам же в надежных коробах из цинка?

Маленькое деревенское кладбище, похожее на лоскутное одеяльце, сползало в овражек, поросший чахлым и пыльным кустарником. Большинство могил было заброшено - на них темнели бедные деревянные кресты. Живые были слишком заняты бытием и не торопились навестить мертвых.

Мы с Иваном медленно шли по тропинке; за деревьями высеребривалась утренняя речушка. На отдаленном поле пылили трактора.

- Залипухинские, - сплюнул Иван. - Чую, свадябка сбудетца горяча...

- А что такое?

- Женишок Петюха из Залипухино, а мы с ними, как красны с белыми.

- И что?

- Воюем помаленька, - и, отмахнувшись, показал на могилу.

На ней ещё сохранился шалашик из венков. Высохшие цветы казались из жести. В них прятался портрет Вани в застекленном квадрате. Мой друг был юн, чист и вихраст. И смотрел из прошлого дружелюбно и весело.

По словам Ивана, хоронила вся деревня. Бабы и дети ревели, мужики пили, старики кляли иродов-кровопивцев при власти. А толку-то - Ваню не вернуть. И таких как он.

- Лучших выбивають, суки кремлевы, - вытаскивал из сумки бутылку водки. - Помянем раба Божьего?

- Помянем, - сказал я.

- Тебе ж, друже, няльзя, - вспомнил Иван.

- По такому случаю можно.

- Гляди, солдатик... - разливал водку по граненным стаканам. - Для кого жива вода, а для кого...

- Ничего, живы будем, не помрем, - сивуха рвалась из стакана, перебивая все остальные запахи утра. - Пусть земля Вани будет пухом.

- Пусть!..

Я заглотил горький сгусток, и через мгновение почувствовал, как неистовая боль прожигает расплавленным металлом пищевод и кишки; как из легких улетучивается живительный кислород; как край неба, качнувшись, вздергивается, словно воздушная, мне уже знакомая, завеса... и последнее, что вижу: с какой-то необъяснимой стремительностью к моим беззащитным глазам приближаются жестяные, рваные по краям куски мертвой планеты.

Однажды, как рассказывала мама, я в свои первые три года жизни забрел на огромную клумбу роз в ЦПКиО имени Горького. И без страха бродил там, как по прекрасной и благоухающей планете. И со мной ничего не случилось.

Первое, что вижу после полета среди кусков метеоритных потоков, знакомая и родная синь стяга, реющая над головой.

Боли нет - такое впечатление, что нет и меня. Потом слышу далекий тракторный трёкот, шум летних теплых деревьев и голос:

- Леха, ты чего, братан?

- А что?

- Брыкнулся в цветник, - набрякшее лицо человека. - Это я, Иван. Зачем пил-та? Во-о-он поцарапалсь.

Я проверяю щеку - кровавый оттиск розы на ладони. Но боли в кишках нет.