Читаем Танец с зеркалом полностью

Гость глянул на настройщика, и Татьяна вдруг поняла – сейчас что-то будет. Понятно, что пацан, на котором держится и их фабрика, и еще несколько окрестных, не привык «выкать» хоть кому. Ну а новый начальник – из офицеров, он людей на смерть посылал и сам под ней ходил, а тут сопляк «тыкает» и вроде как пытается его защитить – от баб!

– Вижу я, распустились вы тут, – глухо сказал мужик. – Зовут меня Василием Федоровичем. И пока я за вас на фронте головой каждый день рисковал, вы тут в тепле жили, ели каждый день, воду в любой момент могли в колодце взять! В общем, я устраиваться на постой, а от тебя, – и тут он безошибочно ткнул в Татьяну, – жду завтра отчет. Сколько заказов, каких, сколько работниц, как видишь ситуацию, и что, по-твоему, сделать можно.

И, распрямившись водонапорной башней, отчеканил полтора десятка шагов до выхода из цеха.

– А остальным бригадирам чего делать? – негромко спросила Татьяна. Понятно было, что об этом Василий Федорович не подумал. – Черт с тобой, начальничек…

– Так что, запускаем? – как ни в чем не бывало, спросил Витя. – Нина, поможешь?

Татьяна посмотрела на дочь – та встала с места с явной неохотой. Шурочка ей что-то шепнула, Нина дернула плечом – мол, не трогай меня.

– Чего делать-то? – спросила она у Вити.

– Когда скажу – держи кнопку, когда скажу – отпускай.

На удивление, гладильная машина работала так, будто не стояла много лет без включения. Витя вскрыл панель и залез внутрь станка едва не по пояс, через пару минут вылез и вынес вердикт:

– Обалденный агрегат, сейчас таких не делают.

– Работает? – уточнила Татьяна.

– И дочки мои на нем работать будут, и внучки, – усмехнулся наладчик. А потом обернулся к Нинке: – Ты сколько детей хочешь?

– Иди к черту! – неожиданно обиделась она.

Но когда Витя уходил из цеха, провожала его цепким взглядом. И Татьяна поняла: дочка «плывет», влюбляется. Вот прямо сейчас тот самый момент, который только раз за всю жизнь – когда рождается первая любовь.

В два часа пришла вторая смена, и Татьяна им выложила все новости, которых было много не в пример обычному. И про начальничка, и про гладильный станок.

– Ох, не было печали, – сказала Люба, бригадир со второй смены. – Женат хоть или нет?

– Кольца нет, – сказала Татьяна.

– Ну, кольца может не быть по разной причине, – задумчиво сказала Люба. – Ох, не было печали…

Татьяна с Нинкой шли домой по первому снегу. Татьяна куталась в платок и хмурилась: дочь витала где-то далеко. Сама не заметив, обогнала мать и умчалась вперед. Подходя к рабочим казармам, Татьяна увидела ее, стоящей у двери и мерно скалывающей пяткой лед на луже.

– Сапог пожалела бы, – в сердцах сказала Татьяна. – Открывай, само не откроется.

Нинка не ответила, схватилась за отполированную множеством ладоней ручку и распахнула дверь. Домашняя жизнь – с примусом, кипячением белья, с книжками, тетрадками и вечным ожиданием, поглотила обеих женщин.

…А вечером прибежала всклокоченная, перепуганная Люба. Пальто нараспашку, волосы прилипли к вспотевшему лбу, в глазах – удивление и слезы. Влетела прямо в общую кухню, где живущие в казармах женщины возились с готовкой: кто с ужином, кто и с обедом на завтра.

– Что?! – только и спросила Татьяна, чуть не выронив кастрюлю. Такой подругу она не видела ни разу за всю долгую войну.

– Танечка… там… убило его машиной. Затянуло как-то. Мы все шили, не видели. И чего пришел, завтра же обещался, зачем подошел, полез туда, все надо ему, все проверить хотел, зачем одной-то рукой…

Новый начальник, поняла Татьяна. Был – и нету. В один миг. Слова исторгались из Любы, словно выкипающая из-под крышки вода. Нинка, вошедшая в кухню на середине рассказа, поняла и вскрикнула, зажав рот рукой. Соседки остолбенели, у кого-то пригорал на сковородке лук, но хозяйка даже не замечала.

– Так… бежим же, – пришла в себя Татьяна, отставила кастрюлю. Кинувшись в коридор, схватила с гвоздя телогрейку и, как была, без платка, рванула к фабрике. Следом едва поспевали Люба и Нинка.

В первый момент Татьяне почудилось, что они попали на какую-то адскую кухню – в цеху было нечем дышать от запаха горелого мяса, от повисшего ужаса и плача. Тело только что унесли санитары из госпиталя, машина стояла распахнутая, раззявленная, две бабы, посмелее, молча соскребали с нее широкими портновскими ножницами запекшуюся кровь и обугленные останки плоти и материи. Остальные сбились в кучу и голосили, держась на расстоянии. Нинка при виде страшного зрелища начала тихонько выть за плечом у Татьяны, и выла все громче, вплетаясь голосом в общий хор скорбящих, пока сзади ее не окликнули.

– Ну-ну, перестань, – вошедший в цех Витя развернул Нинку к себе и прижал, обнимая.