Моя затянутая в перчатку рука лежала на перилах, браслеты слоновой кости слегка сжимали запястья и выглядывали из-под манжет. Дул сильный ветер, но дюжина новых шляпных булавок, которые мне купила Ирен, крепко держали мою широкополую шляпу в стиле Нелли Блай. А еще меня держал Квентин. Я чувствовала его рядом, видела его руки по обе стороны от своих. Я чувствовала себя превосходно, и в животе у меня порхали бабочки.

Неделя. На теплоходе. Наедине с Квентином, потому что Ирен и Годфри явно собирались превратить это путешествие во второй медовый месяц.

«Это был искренне желанный финал…» Но одновременно и тот, которого я боялась. Меня покинула даже моя морская болезнь. Я была свободна, и рядом с Квентином.

Что из этого получится, мне сложно сказать, но я уже не та женщина, которая два года назад на площади перед собором Парижской Богоматери чуть не упала в обморок от фамильярного обращения к ней странного человека в чужеземной одежде – Квентина Стенхоупа.

Почему-то мне в тот момент вспомнилась Лола Монтес, и меня наполнило глубокое сочувствие к этой печально известной женщине.

Сколько раз она стояла у перил отходящего или причаливающего корабля, исполненная надежд или страхов? Как часто она влюблялась на борту или на берегу? О чем она думала, когда видела Нью-Йорк и его высокие здания в первый раз? А в последний? Она приняла твердое решение прожить свою жизнь именно здесь, и когда она прощалась с этой жизнью, ее навестила только ненавистная ей мать. К ней не пришел ни один из тех мужчин, что пили за ее здоровье, чествовали ее, восторгались ею, любили ее, теряли ее.

Что же она действительно чувствовала, когда все было сказано и все завершено? Я никогда об этом не узнаю. Не узнает этого и Ирен. Но мы всегда будем задаваться вопросами, и в нашей памяти Лола будет жить вечно.

Эпилог

Секс, ложь и путаница

Жалости достоин добросовестный исследователь, пытающийся разобраться в истории жизни Элизы Розанны Марии Долорес Гилберт Джеймс Хилд Халл, известной бо́льшую часть своей жизни как Лола Монтес.

Об этой значительной фигуре в XIX и XX веках собрано бесчисленное количество материалов. Они дополняются ее собственными воспоминаниями, лекциями, пьесами и книгой, в которой содержатся советы по сохранению красоты. Тем не менее правда о ней остается такой же ускользающей, как и призрачные арахниды, которых она создавала своим искусством на протяжении тринадцати лет на трех континентах в своем отвратительном «танце паука».

Считается, что благодаря ей появилась пословица, ставшая названием песни из бродвейского мюзикла спустя сотню лет после ее смерти: «Что Лола хочет, Лола получит».

Ее пьеса «Лола в Баварии», скорее всего, была первой «документальной драмой», в которой ведущий актер и был главным героем. Много лет спустя Буффало Билл Коди начал карьеру, разыграв собственные приключения подобным образом.

Что касается информации о Лоле, найденной в дневниках Хаксли, вместе с остальными фрагментами из источников того времени, включая Нелли Блай и, что самое интересное, Шерлока Холмса, то истинность этих фактов, особенно относительно ее религиозного обращения на закате жизни, имела подтверждение в истории.

Лола Монтес действительно посещала лечебницу для душевнобольных Святой Магдалины, убежище падших женщин, которое было более свободно от предрассудков, чем многие прочие. Епископ Генри Кодман Поттер был социальным и политическим реформистом, посвятившим свою жизнь облегчению участи бедняков. Он основал миссии, клубы рабочих, ясли, детские сады и даже попытался облагородить салуны в Нижнем Ист-Сайде.

Единственным новым дополнением к задокументированным фактам стали размышления самой «опасной женщины», которые содержат в себе провокационный новый взгляд на связь Лолы с Вандербильтом. Было ли золотое состояние перевезено из Калифорнии и спрятано в склепе Вандербильтов, не может подтвердить ни один источник. Есть лишь документальные свидетельства о том, что агенты Пинкертона круглосуточно наблюдали за мавзолеем Вандербильта в течение пятидесяти лет. В свете событий, описанных в этой книге, остается только задаваться вопросом, зачем это было сделано, если на то не было тайной, в буквальном смысле сокрытой причины.