Закончив речь, Куртиц предложил ознакомиться с товаром. Он водил писателя от прилавка к прилавку, представляя лыжи, гимнастические приборы и, конечно, свою гордость: широкий выбор коньков. У коньков Фёдор Павлович задержал гостя. В магазине имелось не менее двадцати моделей. Он показывал патентованные системы крепления, тыкал на торговую марку на подрезе конька и под конец похвастался американским станком для заточки. Мистер Джером сдержанно выражал удивление.

При любой возможности Тухля поглядывал на барышню. Она настойчиво его не замечала. Встретившись глазами, тут же отвела взгляд. Знаток женщин, Тухля знал: барышням свойственны перемены настроения, как петербургской погоде – утром солнечно, к полудню набежали тучи. Он убеждал себя, что так и должно быть. Холодность задевала. Ну хоть подмигнула бы. Нет, стоит, как неживая, смотрит в сторону. Что тут будешь делать…

Между тем Фёдор Павлович закончил экскурсию. Подведя гостя к центральному прилавку, он торжественно вручил пару лучших «Джексон Гейнс» со своей маркировкой. Подарок мистер Джером принял.

Куртиц попросил англичанина занять главное место напротив фотокамеры «Глобус С» на треноге (пластинки 18 × 24 сантиметра), указал рядом место приказчикам и Мите, про Жаринцову забыл. Для памятной фотографии всё было готово. Забыли мелочь: кому фотографировать.

Настал звёздный час. Тухля вызвался запечатлеть исторический момент. Надеясь, что поступок будет кое-кем замечен. Всё бы ничего, да только он понятия не имел, как делать снимки. Разве такие пустяки остановят настоящего героя? Конечно нет. Тухля повторил то, что видел в салоне фотографа, когда в детстве снимался с родителями: накинул чёрную кулиску на голову, приложился к камере, попросил замереть, снял крышку объектива, три раза покрутил вокруг и вернул назад.

– Снимок сделан! – заявил он.

Барышня упрямо не замечала героя.

На прощание Куртиц долго жал руку мистеру Джерому, приглашая на открытие состязаний, благосклонно кивнул Жаринцовой, похлопал Тухлю по плечу и наконец закрыл за гостями дверь. После чего имел право ослабить галстук.

– Напечатаешь большую фотографию – повесим в рамке в магазинах, чтобы все видели, кто у нас коньки покупает. Лучше рекламы для торгового дома «Куртиц и сыновья» не придумаешь, не зря деньги плачены, – сказал он. – Митя, отправляйся домой проявить и печатать.

Митя как раз осмотрел фотоаппарат:

– Отец, у нас неприятность.

Куртиц нахмурился:

– Что ещё за выдумки?

– Переводчик забыл вставить пластинку. Фотографии нет.

Выражений Фёдор Павлович не выбирал. Выпустив пар, приказал Мите собрать фотоаппарат, коробку с подарками и отправляться в Юсупов сад. Там повторить снимок с англичанином. Прежде чем уехать, Митя протянул конверт.

– Что это? – спросил Куртиц, не прикоснувшись.

– Утром мальчишка-посыльный принёс в контору.

На конверте не было марки с почтовым штемпелем, бумажное поле наискось пересекала надпись: «Г-ну Куртицу лично в руки».

Фёдор Павлович рывком выхватил конверт, надорвал край, уронив обрывок на пол, вынул записку, прочёл, скомкал и сунул в карман брюк. Лицо его окаменело.

– Мерзавцы, – пробормотал он чуть слышно.

Митя выражал желание помочь:

– Что случилось, отец?

– А, что? – Куртиц оглянулся, будто не узнал сына. – Помалкивай! Едем на каток.

– Ещё рано, отец.

– Я сказал: едем! Настасья, приедешь к открытию.

– Хорошо, папенька. – Она вышла в конторскую комнату.

Приказчики не смели пикнуть, зная повадки хозяина. В магазине повисла нехорошая тишина. Куртиц мотнул головой, будто отгоняя нависшие мысли.

– Что замерли? – рявкнул он. – Шевелитесь, господа. Веселей. Мы спортивными товарами торгуем, а не сон-травой… Митя, сколько прикажешь тебя ждать? Бегом за пролёткой. Марш-марш, рысью!

<p>36</p>

Коньки будто вросли в лёд. Председатель не мог пошевелиться. В Обществе о нем сложилось мнение, что Михаил Ионович «славный фигурист». Под этим вежливо подразумевалось, что призы брать ему не под силу, но на льду держится орлом. Мнение народа, как известно, высший закон. Господин Срезовский безропотно подчинился.

Уже лет десять он не заявлял себя на состязаниях, зато в дни больших катаний не забывал показаться. Срезовский выходил на каток будто бы проверить порядок, нарочно оставаясь в пальто, тройке с галстуком и меховой шапочке: якобы немного прокатится и вернётся на веранду павильона наблюдать за молодыми и красивыми. Но как-то так получалось, что молодые и красивые сворачивали шеи, наблюдая, как мужчина в летах ветерком скользит по глади, будто его массивная фигура обрела невесомость. Он умел вызвать восхищение, что для его лет куда ценнее первого приза состязаний.