Читаем Тайна России полностью

Наиболее примечательным в фашизме был корпоративизм как гармоничный принцип организации общества, не раздробляющий его по классовому (как у коммунистов) или по партийному (как при либеральной демократии) признаку, а соединяющий разные классы по принципу социально-трудовому.

Корпорация (от латинского: corpus, corporatio — тело, сословие, объединение) означает, как было сказано в радиобеседе, объединение людей по их месту на службе обществу. Возможны корпорации разных отраслей хозяйства вне зависимости от конкретных профессий работников. Разные корпорации выполняют столь же взаимно необходимые функции в обществе, как органы одного тела. Выделением таких естественных структур и идеологией их осознанной взаимополезности (солидарности) европейские теоретики надеялись преодолеть классовый антагонизм и общественную несправедливость — но иным методом, чем уравнительный социализм. Важнейшее положение корпоративизма — отрицание классовой борьбы как самоубийственного раскола нации, равно как и отрицание атомизации нации при либеральной демократии.

Основатели корпоративизма видели в нем "экономическую демократию, органически вырастающую и опирающуюся на широкую народную основу… Корпоративная система преодолевает социализм и либерализм и создает новый синтез" [1], - писал Муссолини. При этом корпорация имеет не только функцию защиты экономических интересов данной группы трудящихся перед работодателем и государством, но и совместную с ними функцию гармонизации социально-экономической жизни как своей отрасли, так и всей страны — вплоть до законодательного уровня (корпоративный парламент). "Корпорация строится снизу вверх равноправными членами: это есть осуществленное самоуправление" [2], которое дополняет сильную верховную власть (И.А. Ильин).

Это мнение в 1930-е гг. выражала не только правая русская эмиграция, но и многие демократы, как уже упомянутый Г.П. Федотов: "Формой новой демократии призвана стать демократия корпоративная. Современный человек из всех социальных связей сохранил и развивает преимущественно связи профессионально-корпоративные. Профессиональная структура является единственным наследником, которому умирающая партийная демократия может передать свое наследство" [3].

Конечно, в сословном строении общества ничего принципиально нового не было. Это было свойство органичного общества до его разложения либеральной демократией. Когда опасность этого стала заметна и в России, Л.А. Тихомиров задолго до фашизма писал в начале XX в. о корпоративизме в условиях монархии:

"Необходимо заботиться о поддержании здорового социального строя, при котором необходимое расслоение нации на слои и группы производится без помех, но и без доведения до разрыва, до забвения общности интересов… Социальная организация, во всех ясно обозначившихся классах, должна быть обязательною… Зародыши солидарности имеются повсюду, не только между различными слоями рабочих, но даже между самими рабочими и хозяевами… Разнородность слоев… требует, чтобы каждый из этих слоев был организован в особую корпорацию, но чтобы имелась и общая для всех организация, объединяющая их в том, где они являются сотрудниками одного целостного дела" [4].

Попытка возрождения корпоративизма в 1930-е гг. стала уже явлением национальной защиты от всевластия мировой финансовой олигархии в условиях победившей демократии. Корпоративная структура (сохраняющая цельность нации) и авторитарная власть ограничивают всесилие "денежной аристократии", которая вольготно чувствует себя в разобщенном обществе, именно поэтому навязывая всему миру свое понимание демократии как отсутствие единых национальных и духовных ценностей.

На фоне общемирового кризиса 1930-х гг. убедительным аргументом в пользу корпоративизма были и его социально-экономические успехи. Например, в Германии с 1932 по 1938 гг. национальный доход увеличился почти в два раза, исчезла безработица (составлявшая до того около 30 %), резко улучшился как демографический, так и внешнеторговый баланс. Но этот опыт консервативных движений Европы оказался отвергнут результатами Второй мировой войны и замолчан — главным образом из-за его отождествления с расистским гитлеровским режимом (ибо у преступных режимов не принято выискивать положительные черты).

Эти разумные черты были особенно очевидны в Испании и Португалии. Упомянутый выше в радиобеседе профессор А.В. Карташев писал об Испании и Португалии как о "неожиданном факте возрождения в новых формах христианского государства… Здесь душой всех реформ стала христианская идеология" [5]. Но они уже не могли в одиночку устоять перед натиском демократий.