Читаем Тайна Мебиуса полностью

Я спешила домой, чтобы напоить Адриана зельем от пьянства. Чудесное зелье бабка Сониха велела готовить из чернобыльника, который она мне даровала. Рвала она его на закате Солнца в день Ивана Купалы. Помогал от молнии, злых духов, от очарования и эпилепсии. Есть легенда о том, как в яму к змеям упала девочка, которая провела с ними всю зиму и получила от Царицы змей дар понимать язык трав, при условии не произносить слова "чернобыль". Девочка забыла наказ, произнесла это слово и тотчас лишилась своей чудесной способности. Вероятно, я не заметила, как произнесла это же слово, - и тоже лишилась способности помочь Адриану.

С ним случился самый настоящий Чернобыльский взрыв. Он был заражен вирусом алкоголизма, который время от времени активизировался. Врачи давно были бессильны. Рекламные обещаторы тем более. Пока я была для Адриана наркотиком более сильным, - он держался. Теперь смыслом его жизни все чаще становилась бутылка. Горько и обидно терять человека, которого я так долго искала, полюбила, полюбила сильно. А он изменил. С бутылкой. Мужчина-боль.

Мужчина-потеря.

Все чаще и чаще местом наших встреч становилась больница Ганнушкина. Чтобы не растворяться в океане своих разочарований, я занялась делом, проблемой имени, которой начала увлекаться еще в этнографическом музее. Сейчас меня интересовали имена в основном с точки зрения филологии, при этом самыми интересными были послереволюционные, потому что от крещения Руси до Октябрьской революции был длинный и скучный период канонических имен, даваемых людям по святцам. После революции развернулось такое имятворчество, которого не знает ни одна эпоха человечества.

Дядя Адриана был известным писателем этого времени. Герои его произведений носили презабавные имена.

Ученики безбожно кромсали имена свих преподавателей: Никпетож (Николай Петрович Ожегов), Алмакфиш (Алексей Максимович Фишер). А сами учителя тогда назывались шкрабами, то бишь "школьными работниками". В то время вообще вошли в моду всякие сокращения. Родители не уступали своим чадам в чувстве юмора. Два мальчика получили имена Цас и Главсп - "Центральный аптечный склад" и "Главспирт".

У Адриана в детстве даже кота назвали, следуя той же логике, - Дипка, что означало "Догнать и перегнать кота Алешку!". Это был лозунг-подражание другому актуальному в то время лозунгу - "Догнать и перегнать Америку!". Такие имена носили и люди, в конце которых следовало бы ставить восклицательный знак как отпечаток времени, подобно тому, как в моем имени был задокументирован мягкий знак. Вадим Шефнер двух близнецов, мальчика и девочку, назвал именами Дуб! И Сосна! К каждому имени были прикреплены восклицательные знаки, потому что имена эти были вовсе не древесными, а выражали сокращенные призывы: "Даешь улучшенный бетон!" и "Смело овладевайте современной научной агротехникой!".

Имена давали не только новорожденным. Взрослые меняли свои имена и фамилии на благозвучные. Тимофей Какашкин объявлял себя Гарольдом Первоцветовым, Авдей Пердунов становился Самолетом Комсомольцевым. Музыкант Карп Гаврилович Хер поменял свое имя и фамилию на скромненькое Владимир Ленский. Но и настоящее его имя не кануло в Лету, бывало, возьмет оркестрант-трубач фальшивую ноту, а ему: "Эх, ты, Карп Гаврилович!".

Сколько редкоименцев дала эпоха, с которыми сложно, как с любыми бунтарями! Оказалось, что одним из редкоименцев был мой земляк Никандр Александрович Петровский, врач "Скорой помощи". У него примерно в это время появилось уникальное хобби - собирать картотеку имен. Он составил первый советский словарь русских имен, которым мы пользуемся по сию пору. Что заставило врача заниматься столь экзотическим делом - не совсем ясно.

Может, это произошло потому, что он каждый день встречался бок о бок с рождением и смертью? Это чем-то напоминало мое рождение в роддоме с окнами на кладбищенскую сирень. Возможно, его редкое имя с переводом "видящий победу"

привело его к столь оригинальным изыскам...

Узнала я о Петровском, как ни странно, уже здесь, в Москве. Все дело в том, что моим московским соседом оказался художник-иллюстратор детских книг Леонид Викторович Владимирский. Он иллюстрировал "Волшебника Изумрудного города" и многие другие сказки Александра Мелентьевича Волкова, который тоже вырос в Усть-Каменогорске и в юности помогал Петровскому составлять картотеку имен, а потом переехал в Москву и стал преподавать математику в одном из московских вузов, а уж позднее сделался сказочником. С математиками это случается. Вот сколько пространственно-временных совпадений раскрылось вдруг. И все это магически было связано с ИМЕНЕМ.

В мир имен я стала уходить не только сиреньсенью.

***

Я в мастерской Владимирского. У нас под окнами воркуют одни и те же голуби: его мастерская находится рядом с нашим домом. Рассматриваю его репортерские зарисовки. Сидней, с его портовой жизнью и яркими витринами, худая, стройная фигура женщины, как сигарета, которую она курит. Чилийский крестьянин с печальными глазами, глядящими внутрь себя, поглаживающий усы.