Читаем Тайна Мебиуса полностью

Мы с Сашей внесли все почерки в нашу базу данных, связанных с УУАУ. Кроме почерков мы зарегистрировали и другие биометрические данные, какие удалось распознать, потому что со мной более разговаривали души, нежели тела. Хотя, наверное, когда разговаривают души, тем более по душам, они частично и временно материализуются, иначе, откуда бы взялись голоса?

Голоса тетя Ася старательно передавала. Должно быть, мы с Сашей редкие на Земле из ныне живущих, кто услышал "настоящие" голоса давно почивших поэтов. Правда, среди них были и не столь давно почившие, их голоса могли быть записаны и воспроизведены средствами техники, но в режиме реального времени с ними уж точно никто не общается теперь. Надеюсь. Надеюсь также, что оба мы с Сашей заболеть не могли, если только не подхватили какой-нибудь уникальный компьютерный вирус, влияющий на работу головного мозга...

Я передала тете Асе своим голосом через микрофон благодарность Адриану и сообщение, что мне надоела кукурузная каша, что теперь в Москве принято лопать кашу "Быстров", которую "не отличишь от настоящей", как вещают рекламы, припивая "чаем с чрезвычайно чайным вкусом". Правда, мне был неизвестен ICQ-адрес, по которому тетя Ася должна передать мое сообщение, но я положилась на ее интуицию. Когда я говорила, УУАУ зарегистрировало очертание чьего-то уха. Я не поняла, чье было ухо, поняла только, что меня на том таинственном конце, где был Адриан, услышали.

***

Когда со мною связался Август, я тотчас зарегистрировала с помощью УУАУ все его данные. И вот что показалось мне любопытным. Когда я попросила его снова вернуться к времени начала XX века, эти его данные при сравнении абсолютно не совпали с зарегистрированными УУАУ ранее, когда он выступал в роли героя, близкого к современному. Тогда я намеренно попросила Августа рассказать мне о своих братьях. В рассказе о них он наверняка перейдет к интересующему меня времени. И он поведал мне следующую историю о своем брате Матвее, том самом, который был исключен из приготовительного класса Поливановской гимназии за неприличные карикатуры на учителей. Оказывается, этому же Матвею больше всех доставалось камышовой выбивалкой от бонны-немки, что, конечно, неудивительно. Судьба Матвея была похожа на судьбу многих безнадзорных детей того времени. Отец отдал Матвея в Строгановское училище, видимо, сделав вывод о художественных способностях сына по его карикатурам. Однако Матвей проучился там недолго, стал пропускать уроки, проводить учебные часы в чайной, а потом и в пивной, гулять с приятелями. Никто его не проверял, успехами не интересовался, а потому он вскоре забросил учение, стал пить, курить, и окончательно отбился от дома. Потом он все-таки окончил городское начальное училище, чем и закончилось его школьное образование. В 1913 году он был призван на военную службу простым рядовым, там его застала империалистическая война 1914-18 годов и революция.

Полная отмена требования какого-либо образовательного ценза в первые годы после Октябрьской революции благоприятствовали Матвею. Он стал работать по внешкольному образованию, организуя досуг ребят и подростков на Бутырках. Одно время был инспектором по народному образованию и даже писал статьи по педагогическим вопросам, был художественным руководителем детского дома и т. д. Однако полученная им в дни безнадзорности привычка к выпивкам перешла в хронический алкоголизм. Его не раз пытались лечить, даже помещали в специальные больницы. Он держался месяцами, руководил культмассовой работой, постепенно завоевывал доверие администрации, но, в конце концов, срывался, запивал, растрачивал казенные деньги, пропивал с себя одежду и доходил до положения босяка. Во время одного из таких приступов алкоголизма Матвей был найден в лохмотьях, зимой, на одной из бутырских улиц.

Его отправили в больницу с воспалением легких, но он умер, не дожив до сорока лет.

Не получив, по существу, почти никакого образования, Матвей был, безусловно, талантливым человеком, самородком. Август писал: "Я видел в двадцатых годах поставленную им и исполненную силами детей детского дома оперу, в которой текст стихотворений, музыка, декорации и режиссура были созданы им без всякого руководства, и вероятно, почти без консультаций. Матвей писал много стихов, но главным образом непристойных, в духе Баркова. Некоторые из них были элегическими, помню, например, название стихотворения "Роза в писсуаре". Стихи Матвея не сохранились".