Читаем Тайна испанского манускрипта полностью

Штурман за это время успел объявить в Бастере и соседнем посёлке Кайон награду тому, кто укажет хоть малейшую нить, которая смогла бы привести к капитану. Немногочисленные колонисты, охотники и флибустьеры нервно чесали в затылках, глаза их блестели от жадности, но ничего существенного они сообщить не могли. Правда кто-то из рыбаков поднялся на «Архистар» и рассказал, что он, вроде как, видел субъекта огромного роста в малиновом камзоле с вышитыми на нём золотыми звёздами в посёлке Кайон. Штурман дал рыбаку денег, что разохотило обитателей обоих поселков по части получения награды ещё больше, но сообщение это ни к чему не привело: в Кайоне этот золотозвёздный субъект больше не появлялся. Штурман объявил, что повышает награду за сведения о судьбе похищенного капитана Линча. Посёлки заволновались – сумма была приличная.

Тут вернулась «Принцесса» и с нею бриг «Гордый», на борту которого уже не было капитана Санчес: коммодор Грант, мягко глянув на штурмана Пендайса янтарными в крапинку глазами, объяснил вскользь, что капитан Санчес погиб в бою, что штурману было сейчас, впрочем, совершенно не важно. Вернувшиеся корабли встали на рейде рядом с «Архистар», ещё плотнее закупорив выход из бухты другим судам. Матросы с «Принцессы» и «Гордого» по приказанию коммодора Гранта тоже занялись розысками капитана.

Как назло, два флибустьерских корабля намеревались покинуть гавань Бастера, и их капитанов злила непредвиденная задержка: штурман Пендайс заявил, что ни одна посудина из бухты не выйдет, как только после его личного досмотра. Флибустьерские капитаны молчали, хмурились и хватались за пистолеты: они сочувствовали «Архистар», оставшейся без капитана, но всё же, лезть на их корабли… Да это же чистой воды пиратство!.. Кризис назревал, как гнойный нарыв, и обещал вылиться в вооружённое столкновение.

И тут матросы, оставленные в таверне, привезли на борт шхуны трактирщика Уайта, у которого для штурмана Пендайса было срочное сообщение.

****

Капитан поднимался из подвала по лестнице.

Кругом было темно, гулял ледяной ветер, и по мере того, как он поднимался, светлее не становилось, и это было тем более странно, потому что в руке его был факел, который хоть и дымил, потрескивая время от времени, но всё же как-то горел. Капитан еле двигался: глаза отказывались смотреть, его мутило от жестокой головной боли, а ноги едва переставлялись, будто на них висели каторжные колодки. Снизу, из подвала, его догонял тоскливый собачий вой.

Капитан был на лестнице не один: ему беспрестанно попадались люди, которые, вжимаясь в стены, уступали дорогу, какие-то двери хлопали, открываясь и закрываясь где-то совсем рядом, кто-то окликал его, но когда он оборачивался, то никого не видел. Какие-то горькие мысли, какие-то неясные образы сверлили ему мозг, выскабливали его, ввинчиваясь в самую середину и делая боль совершенно невыносимой… «Только бы добраться до кровати, только бы доползти, не упасть, не свалиться, больше мне ничего не надо», – думал он.

Наконец, ему удалось открыть дверь, и там, в полумраке комнаты, он увидел, к своей досаде, совершенно ненужного сейчас, когда ему так плохо, совсем лишнего здесь человека, тёмный силуэт которого казался странно и смутно знакомым. С каждой секундой капитан чувствовал всё острее, всё ярче, что знает его. Человек шагнул к окну и с треском раздвинул шторы. Солнечный свет хлынул на капитана, и он, ослеплённый этим сиянием, почти узнал этого человека. И когда капитан, с каким-то ужасом даже, готов был понять, когда он готов был, наконец, осознать, кто это перед ним – он очнулся…

Капитан лежал на спине, кругом было темно и ничего не видно, и у него раскалывалась голова от боли. Он попробовал встать, шевельнуть рукой, потом ногой – ему это не удалось. Капитан с тягостным недоумением понял, что крепко связан и вместе с жалобным звоном разбитого стекла, прозвучавшим в его гудящей от боли голове, он вспомнил всё, что было до того, как его ударили бутылкой. Испуганная мысль о докторе встрепенулась, придавлено дёрнулась в едва тлеющем его сознании, и он позвал, что было сил:

– Доктор! Вы здесь?

Никто ему не ответил. Зато где-то рядом скрипнула дверь, и кто-то невнятно произнёс дребезжащим голосом:

– А… Очухался-таки. А я уж хотел лить на тебя воду, а её у меня и так нету. Вода денег, понимаешь, стоит.

Человек захихикал и вошёл, и тут же вслед за ним к капитану вошёл свет.

Свет был твёрдым, осязаемым, жёстким, в нём читались поверхности и углы, и он заполнил собой всё пространство той комнаты, где капитану было так уютно лежать в тёмном и тёплом коконе своей боли. Внутри света помещались кристаллы с резкими, ощутимыми гранями, и эти кристаллы ширились, множились, их грани дробились, удваиваясь и утраиваясь, и скоро свет стал выдавливать капитана из его тела и делать боль совершенно невыносимой. Капитан зажмурился, застонал и отвернул голову от света.

– Что, родимый? Головка болит? – Задребезжал опять голос. – Говорил же я Французу: «Полегче, дубина!» Ну, да уж ладно. О мёртвых – либо хорошо, либо ничего.