– Меня зовут Серафим Иванович Волынский, – мужчина с удовольствием протянул ей сухую узкую ладонь, – вообще-то я профессор психиатрии… Но здесь, в лагерной больнице, занимаюсь всем понемногу. Так что долго «попрофессорствовать» мне не удалось. Вот, даже в акушера превратился. А у вас был просто обморок. Следите за здоровьем, берегите себя, а то всякое может случиться. Если честно, – помрачнел он, – у женщин тут часто случаются выкидыши от тяжелой работы на таких поздних сроках.

– А вы тоже заключенный? – удивилась Ольга.

– Да, – усмехнулся он добродушно, – психиатры, оказывается, тоже бывают врагами народа. Так что я, видишь ли, опасный человек… К тому же еще и хромой. А-а! – Он безнадежно махнул рукой и отвернулся.

Ольга лежала в тюремной больнице уже два дня и потихоньку начинала восстанавливать силы. За ней ухаживали медсестры из числа вольнонаемных – Катя и Люба. Особенное внимание Ольги привлекала последняя – молодая молчаливая женщина, с вечно замученным и обеспокоенным лицом. Конечно, жизнь и работа в лагере на Крайнем Севере не сахар, но тут было что-то еще… Как-то Люба зашла в очередной раз, вручила Ольге градусник и уже было собиралась выйти, но Ольга удержала ее за руку и тихо спросила:

– Любишь его? – и увидела, как напряглось лицо Любы, как напряженно замерла она.

– Кого? – тут же спохватилась она. – С чего ты взяла? Что за ерунда? Меряй температуру и спи.

– Ты меня не бойся, – ласково шепнула Оля. – Я никому не скажу. Я за вами давно наблюдаю, не шпионю, это случайно вышло.

Люба резко повернулась, наклонилась к Оле и, приблизив лицо почти вплотную, яростно зашептала, обдавая ее своим дыханием:

– Ты что, белены объелась? Если слухи будешь про меня распускать – убью. И если проболтаешься – убью. И тебя, и себя.

Она не на шутку испугалась, лицо ее побелело, в глазах зажглись лихорадочные огоньки. Она очень испугалась и говорила, не отдавая себе отчета в том, что говорит.

– Никто не узнает, – мягко отстранилась Ольга.

– Если узнают, нам конец. Смотри мне… – все еще волновалась Люба.

– А Серафима-то твоего скоро собираются переводить в другой лагерь, – помолчав, произнесла Ольга, – я хочу предупредить вас…

– С чего ты это взяла? – Люба побледнела. – Откуда ты про это-то знаешь? Он недавно разговаривал с начальником лагеря, тот доволен его работой. Да что ты выдумываешь! Ты врешь!

– Вы мне оба очень нравитесь, хорошие вы… Ты верь мне… Пойми, если его переведут, то не только ему и тебе, но и мне будет хуже. Я не вру. Не спрашивай меня, откуда я это знаю. Просто верь… Я хочу помочь вам… тем более что у тебя ребенок будет… Слушай меня и ничего не спрашивай. Просто сделай, как скажу… У начальника лагеря в Красноярске сильно болеет сын. Врачи ничего не могут сделать. Пусть Серафим Иванович добьется у него приема и скажет, какой отвар надо принимать сыну и сколько. Я тебе сейчас травы скажу, ты запомни, а лучше запиши… Только быстро надо все сделать, там случай серьезный… Мальчик вот-вот помереть может…

Люба растерянно посмотрела на нее, кивнула и послушно взяла бумагу и карандаш…

В этот же день Волынский добился, чтобы начальник принял его.

Девочка

В начале апреля Ольга родила дочь.

– Мы запишем младенца мертвым, – украдкой шепнула ей Люба, зайдя в палату.

– Как это? – вскинулась Оля.

– А так. Сверху пришел приказ – забрать у тебя дите. Обычно их в детдом отдают, редко разрешают матерям оставить. Тебе, видишь, не разрешили.

Она нервно затеребила пояс своего халата.

– Да как же это… – обессиленно прохрипела Оля.

– Сейчас ведь особая инструкция действует. Раньше-то детей с матерями оставляли и на два года, и иногда даже на четыре. А теперь, как год исполнится, то сразу в детдом, и весь разговор. А тебе и года не дали. Видать, крепко насолила кому-то. Следят за тобой… Хотя оно, может, и к лучшему, а то недолго и с ума сойти. Детей отбирают, потому что, видите ли, производительность падает и дисциплина расшатывается. Оно и понятно, ведь мамки только о детях и думают. Плохо работают, отвлекаются… А если дите отправить подальше, то первое время, конечно, они на стены лезут… Некоторые и с собой покончить пытаются. Но зато потом работают исправнее, становятся послушнее – какая-то надежда-то все равно остается, мол, когда-нибудь выйдут и отыщут своего ребеночка.

– А как их отбирают? – убито спросила Оля.

– Да подло все делают, даже попрощаться не дают. Мамки ведь воют так, что кровь стынет в жилах, не хотят отдавать. Не в себе становятся. Бывало, на надзирателей бросались, на колючую проволоку… Кому это надо? Ну и проворачивают все по-тихому, чтобы никто нечего не узнал. Чаще всего ночью. Утром мамка проснется – а все уже сделано, дитя нет. В личном деле ставят отметку, но адреса детдома не указывают. Бейся ни бейся, а где твой ребенок – не узнаешь.

– Нет, – сквозь слезы завыла Ольга, – не могу, не отдам, себя убью… Пожалуйста…