Читаем Table-Talks на Ордынке полностью

— Видите ли, — отвечал Чехов, — ведь я терапевт, а не психиатр…

Некий русский литератор плыл на пароходе по Волге. На этом же судне путешествовал и Чехов. Как-то утром, уходя из общей туалетной комнаты, литератор забыл свою зубную щетку. Когда через несколько минут он вернулся, то увидел там Чехова, который чистил зубы его щеткой.

— Помилуйте, Антон Павлович, — воскликнул литератор, — ведь это же моя щетка!..

— Ваша? — преспокойно сказал Чехов, — а я думал — пароходская.

Музыканту Танееву сказали о ком-то:

— Вы знаете, он часто болеет…

— Кто часто болеет, тот часто и выздоравливает, — отозвался Танеев.

Ему же сказали про кого-то, что тот пьяница.

— Ничего, — сказал Танеев, — это не недостаток, — это скорее излишество.

В старой Москве весьма колоритной фигурой был богач-фабрикант Савва Морозов, который прославился тем, что выстроил здание для Художественного театра, а так же и тем, что давал деньги большевикам.

Себе он построил на Воздвиженке роскошный особняк в португальском стиле. (В советское время там разместился «Дом дружбы народов»). Рассказывают, что, когда особняк был готов, Морозов решил продемонстрировать его своей матери. Когда родительница этого не в меру щедрого мецената осмотрела дом, сын спросил ее о впечатлении. Она отвечала так:

— Ну, что ж, Савка… Раньше только я одна знала, что ты — дурак, а теперь это вся Москва знать будет.

Конец Саввы Морозова был печальный. Родственникам пришлось наложить на него опеку, чтобы он не растратил остатки своего состояния. Жил он на юге Франции, получая значительное содержание. Смерть его в 1905 году была загадочной. Это было самоубийство, но незадолго до смерти его посетил Л. Б. Красин — глава большевистских террористов. На Ордынке кто-то придумал такое. Французская полиция обнаружила возле трупа Саввы Морозова записку:

«Долг — платежом. Красин».

До революции в Одессе выходили две газеты. Читающей публики в городе было не так много, а потому между изданиями этими была жестокая конкуренция.

Летом, в самую жару, жизнь вовсе замирала. Писать не о чем, тиражи газет падают… И тогда одна из них решилась пустить утку — там опубликовали сообщение, будто в Одессе обнаружен «беременный сапожник». Фельетонист конкурирующего издания откликнулся саркастической заметкой, дескать, вот до каких глупостей доводит погоня за сенсациями… Но ему ответили, что факт подлинный, что такой сапожник существует. Словом, завязалась полемика, обе газеты оживились, и горожане стали не без любопытства следить за их перепалкой. Кончилось это довольно комически. Первая газета объявила, что в очередном номере будет опубликована фотография «беременного сапожника». Одесситы с нетерпением ждали следующего дня… Наконец, газета вышла, и все увидели в ней фотографию того самого фельетониста из конкурирующего издания, который вел полемику. (Фамилия его, кажется, была Флит). А подпись под снимком гласила:

«Беременный сапожник Иванов».

Профессор Димитрий Иванович Менделеев как-то ехал на извозчике. Навстречу ему шла колонна арестантов. Возница повернулся к седоку и сказал:

— Вон, барин, химиков повели.

В свое время известному судебному деятелю А. Ф. Кони предложили занять вновь учреждаемую должность — прокурор при жандармском корпусе. Кони отвечал так:

— Помилуйте, прокурор при жандармском корпусе — все равно, что архиерей при публичном доме.

В старое время некий помещик вошел в сделку с крестьянами. Он уступил им часть своей земли, которая клином входила в их владения, за то, что они проложили удобную дорогу от его усадьбы до шоссе.

Сделка эта, однако же, юридически не была оформлена, и, когда помещик умер, его наследник отказался ее признать и снова отобрал у мужиков землю. В ответ на это крестьяне взбунтовались, подожгли усадьбу, порезали скот… Бунтовщиков схватили и предали суду.

Случилось так, что в чьем-то имении неподалеку гостил Ф. Н. Плевако, и он взялся защищать мужиков. На состоявшемся процессе прокурор, стараясь не упасть в грязь лицом перед своим знаменитым оппонентом, метал громы и молнии. А Плевако отмалчивался и даже не задавал свидетелям вопросов, не допрашивал он и самих подсудимых.

Но вот наступил его черед, и он обратился к жюри, сплошь состоящему из местных помещиков:

— Я не согласен с господином прокурором и нахожу, что он требует чрезвычайно мягких приговоров. Для одного подсудимого он требует пятнадцать лет каторги, а я считаю, этот срок надо удвоить. И этому прибавить пять лет… И этому… Чтобы раз и навсегда отучить мужиков верить слову русского дворянина!

Присяжные вынесли оправдательный приговор.

Некая дама, встретившись в обществе с известным адвокатом Лохвицким (отцом писательницы Тэффи), спросила его, как ей поступить в затруднительных обстоятельствах. Адвокат дал ей весьма квалифицированный юридический совет. Через некоторое время — они снова встретились, и дама рассыпалась в похвалах, так как этот совет оказался превосходным.

— Я не знаю, как вас благодарить! — воскликнула она.

— Сударыня, — сказал Лохвицкий, — с тех пор, как финикяне изобрели деньги, этот вопрос отпал сам собою.