Читаем Table-Talks на Ордынке полностью

Весьма колоритной фигурой в театральном мире был актер и режиссер А. Д. Дикий. (Нрав его отчасти соответствовал фамилии.)

Несмотря на то, что Дикий был в свое время репрессирован, после войны ему доверили сыграть в кино роль Сталина. (Картина, если по ошибаюсь, называлась «Сталинградская битва».) С этим связана прелюбопытная история, которую рассказывал В. А. Успенский.

Дело в том, что Дикий рискнул играть роль вождя, не прибегая к грузинскому акценту, он говорил правильно и чисто по-русски. Это обстоятельство сильно смутило кинематографических начальников. Они вызвали актера и с возможной деликатностью заговорили:

— Алексей Денисович, ваша игра произвела на всех нас очень хорошее впечатление. Но есть один смущающий момент. Нам кажется, вы недостаточно точно воспроизводите речь Иосифа Виссарионовича. Вот мы сейчас поставим пластинку с подлинной записью выступления нашего дорогого вождя. Послушайте это, быть может, вы почувствуете его манеру говорить. Прослушали пластинку.

— Алексей Денисович, — спрашивают, — вы не уловили некую разницу между тем, как говорите вы и как говорит Иосиф Виссарионович?

— Нет, — отвечает актер, — не уловил.

— Ну, хорошо, — говорят ему, — отложим это на денек. Подумайте, пожалуйста, на досуге. А завтра мы вас опять сюда доставим…

Так повторялось несколько раз. Ситуация была, как в детской игре «да» и «нет» — не говорите. Никто из чиновников под страхом смерти не смел произнести слово «акцент», а уж тем паче «грузинский акцент». Это было бы неслыханным «оскорблением величества», а потому и приходилось прибегать к иносказаниям…

А Дикий твердил свое:

— Никакой разницы между моей речью и речью товарища Сталина не замечаю.

С каждым днем драматизм усиливался, ибо уже пора было показать готовый фильм самому Сталину. В конце концов, оттягивать «высочайший» просмотр было решительно невозможно, и, трясясь от страха, чиновники повезли картину к кремлевскому начальству.

Эффект был самый неожиданный. Сталину игра Дикого очень понравилась, и тому были две существенные причины. Во-первых, потому, что в отличие от низкорослого оригинала актер был довольно высок, а во-вторых, именно потому, что он говорил без грузинского акцента. Это особенно импонировало тирану, который в те годы мнил себя эдаким всероссийским императором, а отнюдь не сыном сапожника из Гори. Благоволение Сталина к его игре Дикий не без основания воспринял, как своего рода индульгенцию, и он стал позволять себе слова и поступки, которые любого другого человека в те годы просто бы погубили.

Дикому позвонили с Мосфильма:

— Мы вас просим сняться в роли Иосифа Виссарионовича. По размерам роль небольшая, но для картины это самый важный эпизод…

— Хорошо, — отвечает актер, — я у вас снимусь за сто тысяч.

— Мы никак не можем заплатить вам сто тысяч. У нас по положению максимальная плата актеру за роль — шестьдесят тысяч.

— За шестьдесят сниматься не буду. И Дикий кладет трубку. Через некоторое время раздается новый звонок.

Тот же голос говорит:

— Алексей Денисович, мы все уладили. Вы получите свои сто тысяч. Шестьдесят заплатим мы, а сорок — ЦК из своих средств.

— Нет, — отвечает Дикий, — я сниматься не буду…

— Как? Почему?

— Я не могу, чтобы Центральный Комитет партии платил мне меньше, чем Мосфильм…

Дикий поставил какой-то спектакль.

На генеральную репетицию пришли начальники и театроведы.

По окончании — обсуждение. Высказывались и похвалы, и критические замечания.

Последним берет слово сам Дикий.

— Простите, — обращается он к одному из сидящих, — вы из газеты «Правда»?..

— Да, — отвечает журналист.

— Прошу вас, — говорит режиссер, — пересядьте, пожалуйста, вот сюда… А вы — из газеты «Советское искусство»? Пожалуйста, вот туда сядьте… А вы — из Комитета по делам искусств?.. Вы — сюда…

И так он в течение нескольких минут перемещал всех присутствующих…

— Все уселись? — сказал режиссер, наконец. — Вот и хорошо… И после паузы:

— А теперь идите-ка все отсюда — к такой-то матери! Ясно?

В Малом театре, где в то время служил Дикий, было собрание труппы. Обсуждалось поведение актрисы Валентины Серовой. Она, бедняжка, была алкоголичкой, а потому пропускала и спектакли, и репетиции.

И вдруг на ее защиту поднялся Дикий.

— Эти фарисейки, — говорил он, указывая на старейших актрис театра Яблочкину и Турчанинову, — они ополчились на юное дарование…

И далее в том же тоне.

Когда собрание окончилось, к Дикому подошла трясущаяся от обиды и возмущения Яблоч-кина.

— Алексей Денисович, как вы могли позволить себе такое… В этих стенах… которые помнят еще Марию Николаевну Ермолову…

Дикий при этом невозмутимо курил. Потом он погасил огонек плевком, бросил окурок на паркетный пол и раздавил ногою.

— С тех пор, мама, — сказал он Яблочкиной, — здесь два раза ремонт делали…

Одним из постоянных собутыльников Дикого был драматург Константин Финн. Кто-то из тогдашних шутников заметил, что имена этих двух пьяниц увековечены на постаменте памятника Пушкину — «финн и ныне дикий».