Читаем Сын заката полностью

Всякий раз бывает больно встречать людей, приглядываться и находить интересными, но сразу же ощущать близость утраты. Сегодня вы не успели толком познакомиться, а завтра, того и гляди – сделается слишком поздно, – украдкой вздохнул Ноттэ…

Кони вырвались с каменных осыпей на траву речного прибрежья и понеслись во весь дух, норовя обогнать все ускоряющееся, ворчливо гомонящее течение. Ноттэ осадил коня у начала ущелья, принимающего реку в свои тесные объятия.

– Здесь меня следует ждать, желательно с запасным конем или даже двумя, мало ли, как сложится, – велел он.

Спрыгнув наземь, Ноттэ стащил башмаки и привязал к поясу. Потоптался, успокаивая дыхание и настраиваясь. Река разговаривала со скалами. Рычащее эхо гуляло в тенях, дробилось, перекатывалось. Серость предрассветья делала буруны невнятными, прятала спины камней, накрывала тенями глубокие заводи поодаль, у скальных боков. По уму рассуждая, следовало бы дождаться рассвета… Но умный нэрриха не полез бы в долину вовсе, опознав издали и без ошибки черный ветер болезни.

Всего два шага разбега по влажному песку, по острому крошеву камней, ранящих стопы первыми укусами боли. Рывок – и Ноттэ, скользя, первый раз коснулся пружинистой поверхности воды, оттолкнулся и сделал второй шаг, третий… Скрытый в пене буруна камень ранил правую стопу, Ноттэ оттолкнулся от твердого основания, пробежал еще два шага по воде – и снова напоролся на острый клык скалы. Вскрикнул: теперь и левая нога порвана до кости. Еще прыжок…

– Все же они умеют так, а я не верил, – невнятно донесся голос графа, наблюдающего с берега за бегом нэрриха. – Эй, удачи!

– К черту! – рявкнул Ноттэ, сомневаясь, кого именно упоминает – коня или суеверие…

Темная ледяной вода лизала кровоточащие стопы, то принося облегчение, то отнимая чувствительность и сразу же коварно подсовывая камень-невидимку. Река играла с нэрриха, отчаявшимся бежать без тропы и света, наугад. В скалах хохотало эхо, звук бил по ушам, река бесновалась все яростнее. Ноттэ ругал себя последними словами за самоуверенность: он слышал от учителя, что по ущелью Боли можно пробежать, если не останавливаться и не щадить себя. Но за широкими плечами Оллэ, поделившегося своим мнением – бессчетные походы на северных речных ладьях и хищных морских драккарах. Следовало еще на берегу помнить и это: всякий нэрриха выкраивает «можно» и «нельзя» по своей мерке…

«Ты не глупи, туда не лезь, – прищур мелких, блекло-голубых глаз Оллэ словно бы блеснул в отсвете пены, так отчетливо прозвучала в памяти его речь. – Пробежать можно, но без крайней нужды и я не сунулся бы… Видишь, какая штука, малыш: поскользнешься раз – и ты пропал. Ноги переломаешь, там нет надежных камней, нет ни единого островка для отдыха. Пока бежишь, иногда опираясь на камни, чтобы обрести снова доступные тебе – сколько их, шесть? – так вот, шесть шагов по воде… пока бежишь, ты жив. Может статься, жив… Округлые голыши давно лежат в воде, копят скользкость. Острые бритвы новых камней в каждый скальный оползень ныряют в пенную воду, прячутся и таятся до поры, ждут добычи. При свете в ущелье немногим лучше, чем ночью, даже в полдень там воздух вроде молока, непрозрачен ничуть. В нем висит густеющая сырость, и не дышишь вроде, а пьешь и захлебываешься … – Оллэ улыбнулся в усы, – а еще радуги. Они – самая страшная ловушка ущелья! Красота небывалая. Глянешь, отвлечешься и пропадешь. Все там обман и все – смерть, даже сама красота.»

Ноттэ мчался по ущелью, задыхался от спешки и боли, спотыкался, увязал в воде и снова вырывался на скользкие бока камней, на упругую поверхность бурунов и перекатов. Он ловил ртом воздух – и кашлял, получая лишь воду, брызги, пену. Грохот давно лишил нэрриха слуха, а боль и усталость – ощущения времени. Каждый шаг казался последним, сделать следующий не было никакой возможности… Ноттэ все равно прыгал, рвался вперед, проклинал свое упрямство и длинный язык Оллэ, наболтавшего невесть что.

«Можно пробежать»… Нельзя! Но – надо.

Когда в прихотливом узоре струй появились первые лоснящиеся проплешины относительно спокойной воды, Ноттэ не поверил себе. Оскалился, отчаянным усилием завершил прыжок. Зарычал, исполнил еще три невозможно трудных шага по воде – до большого камня. Это был почти остров: скользкий, но относительно надежный. Едва коснувшись его, Ноттэ стал падать, уже не заботясь о целости костей, не пытаясь смягчить удар. Зачем? Новой боли он не почувствует, даже сломав обе ноги и заодно спину…

Прошло, видимо, довольно много времени: Ноттэ осознал это, отстраненно наблюдая за светлеющим боком скалы. Постепенно силы накопились, неуемное от рождения любопытство вынудило ворочаться, тревожа тело и усугубляя боль.