Читаем Сын заката полностью

С юго-запада задувал ветер, рвал пену с волн, швырял и мял, как пьяный торговец кружевом, разоряющий собственную лавку. Пена кипела, расплеталась тающим узором, исчезала… А страх не уходил. Камнем лежал на душе, давил, выматывал. Старый Челито вздыхал и поправлял одеяло, уговаривал не бояться шторма: грот надежный, скала высокая, даже пена оседает далеко и не угрожает сухости полога, заменяющего дверь. Зоэ кивала, жмурилась, исправно старалась заснуть, не выпуская из ладошки пальцы названого дедушки… И не спала. Челито снова уговаривал, пока наконец догадался спеть колыбельную, нелепую при его хриплом каркающем голосе, к тому же переделанную из портовой песенки не самого детского содержания. Негодные слова старик зажевывал, шепотом ругался, снова хватался за голову – пойди пойми, что хуже – песенка или сказанное без рифмы по её поводу? Зоэ слушала, хихикала, подпевала. И наконец задремала.

Ей приснился мотылек, усевшийся на ладони скал и ничуть не опасающийся бури. Он был необычный, одна сторона крыла серебряная и светящаяся, другая черная и бархатистая. Мотылек шевелил крыльями, то вспыхивая, то исчезая: явно раздумывал, не пора ли поискать иное место, где нет шторма и светит солнце, где цветы яркие и пахучие. Он даже взлетел, и тут Зоэ показалось, что оставаться на Серой чайке без этого чуда – немыслимо! Остров сделается вовсе серым, когда мотылек улетит… Зоэ выбежала на берег и вскинула руки, ощущая их крыльями. Шторм ревел, бился в скалы дикой музыкой, танцевать под такую и во сне было едва посильно, но девочка старалась, и мотылек то взлетал – то падал к самой ладони…

Утром Зоэ проснулась и улыбнулась: небо синее, отмытое и нарядное. Беленькие облачка караваном корабликов бодро бегут к большой земле. Старый рыбак готовит завтрак, а на душе нет более камня, и безделье не тяготит, словно сбылось нечто важное, словно сон был и не сон вовсе…

На острове, если подумать, неплохо. Можно плести коврики из сохнущих водорослей, собирать ракушки и украшать ими пещерку, штопать рубахи Челито, рисовать белым мягким камешком на скалах, нырять и рассматривать дно, танцевать, вспоминая уроки бабушки. Разве жизнь бывает скучна? Стыдно подумать: она почти сдалась и повесила нос, а это, бабушка прямо указывала, и есть страшнейший на всем белом свете грех. До красноты ушей неловко: как можно было открыть душу Ноттэ и не учесть дедушку Чело, такого усердного, иногда неловкого – и все же важного. Он подарил спасение точно так же, как нэрриха – остался на острове и не бросил в беде. Он тоже семья. Пусть с ним все иначе, он ведь не так сложен, как Ноттэ, он – человек, а нэрриха сплошной кладезь чудес и неожиданностей. Если толком припомнить, капитан Вико успел шепнуть на ухо важное: ветер Ноттэ юго-западный, а второе его имя – сын заката. Значит, шторм был и впрямь не случайный, да и сон – тоже?

Зоэ задумалась крепче, пообещала себе танцевать не во всякий день, а только при знакомом ветре. Привыкла постепенно к еще одному выдуманному и занятному безделью. Гуляя по берегу, девочка слушала ветер, каким бы он ни был. Всякий шепчет, гладит по голове и норовит шутливо потеребить тонкую прядку волос, пригласить в игру. Северный, самый суровый и опасный – кажется, Борхэ именно ему родней был – почему-то не обижал и даже отмечал по особенному, гладя лицо и норовя внятно высвистывать морскую мелодию. Зоэ хмурилась, выщелкивала пальцами ритм и опасалась признать, что чужой, ледяной ветер ей – нравится. Он обстоятельный, взрослый, без вертлявости и непостоянства юго-восточного, не умеющего даже полчаса подуть ровно, впрягаясь в большую работу и наполняя паруса…

Самым коварным и сложным казался ветер с востока, он обманно бил в спину, насмешливо шипел пеной и не давался под руку, избегая ласки. Зато южный наоборот, льнул и бессовестно лез в волосы, загребая их полной горстью. Что он – жадина? Или хуже, сластолюбец…

Западный ветер пугал неоднозначностью, он то ребячески играл с мелкими волнами, то вздымал бурю и выл, рвался к берегу, словно не ведал покоя, утратив нечто важное и не имея сил вернуть. Западному Зоэ сочувствовала, гладила его и жалела: может, у него приключилась беда?

Старый моряк выслушивал рассказы о ветрах и их повадках спокойно, с интересом. Щурился, дул на поверхность рыбного супчика, глядел, как вьется сытный запах ужина – и улыбался. С тех пор, как он не застал в порту родных после очередного долгого плаванья, прошло десять лет. Не умерли и не пропали, просто ушли… Продали дом, забрали денежки – и подались на новое место. Надоело жене ждать пожилого, много старше её самой, мужа. Да и зачем? Разве иных людей нет на берегу? Помоложе, не склонных пропадать по десять месяцев в году, а то и дольше.

– Нечестно так, – возмутилась Зоэ, выведав историю. – И детки у тебя есть?

– Теперь уж не у меня… Оно же как? Оно по совести: бабу в дом и детишек ейных не прогонять, вот уж правильно.

– Добрый ты, – грустно улыбнулась Зоэ. – Почему так? Добрых – обижают, а злодеи живут да смеются.