Хеширут IV одет куда скромнее своего сына. Из всех «красот» он лишь накинул поверх рубахи короткую, расшитую золотом безрукавку. Ведёт он себя как зрячий, хотя доктор ван Фрассен (а значит, и Гюнтер) точно знают: Хеширут IV слеп. Он уверенно входит в комнату, не обращая внимания ни на толстяка, склонившегося в раболепном поклоне, ни на кивнувшую Регину. Берёт из вазы гроздь душистого, темно-розового винограда; отщипывает ягодку, кидает в рот. Приближается к окну, любуется парком. Лишь странный поворот головы — кажется, что шах смотрит искоса, крадучись — выдаёт правду: Хеширут «смотрит» ушами…

— Сперва его величество собирался казнить вас, госпожа, — переводит толстяк, трясясь от страха. — Но потом, по зрелому размышлению, передумал.

— За что? Я гражданка Ларгитаса! Я требую…

— Если вы не замолчите, вам отрежут язык.

Доктор права. Одежда — ерунда. Эти скулы, лоб, разрез глаз… Этот язык, который тебе могут отрезать в любую минуту. Гюнтер глядит на сына и видит отца. Глядит на отца и видит сына. Хеширут IV — нет! Шехизар Непреклонный! — отставляет кубок. Смотрит на что-то украдкой, краем глаза. Да, та самая поза. Не узнать движение невозможно.

Отец был слеп, сын зряч. Что с того?!

Шах принимается за десерт. Пододвигает ларец, запускает внутрь обе руки. Достаёт отрезанную голову. Ставит на блюдо перед собой, лицом к ларгитасцам. Кровь не течёт, запеклась. Голову отрезали ночью, не сейчас.

Узкий рот. Ястребиный нос.

Веки сползли на глаза.

«Вот что бывает, — говорит мёртвый Кейрин-хан живому Гюнтеру Сандерсону, — когда джинн разгуливает без амулета. А ведь этого можно было избежать. Волшебство волшебством, но в вопросах власти ты дитя. В вопросах власти мы все дети».

На восковом лице хана читается сочувствие.

Гюнтера тошнит всё сильней.

Контрапункт

Жизнь и смерть, или На золотом крыльце сидели

А если пешком ходить между ними, то так вовсе не кажется».

— Я был как сумасшедший, — сказал Кешаб. — Я и сейчас как сумасшедший.

Он весь дрожал. Трясся будто студень.

— Ты был сумасшедший, — поправил его Папа. — Ты и сейчас сумасшедший. Так звучит лучше.

Кешаб замотал головой:

— Не лучше. Нет, не лучше.

— Правильней?

— Да, правильней. Не лучше, но правильней.

Они сидели на крыльце: великан и карлик. За их спинами по стене дома бродили тени: исполинский паук и восьмирукий гигант. Это напоминало фильм ужасов — древний, черно-белый, представленный в допотопном кинотеатре на ночном сеансе. Девочки на таких сеансах жмутся к своим парням, а парни храбро выпячивают грудь и лезут целоваться.

— Мальчик, — напомнил Папа. — Расскажи мне о мальчике.

— Я уже тебе всё рассказал.

— Давай ещё раз. С самого начала. С чего всё началось?

— Для мальчика? С горячего старта.

— Не мели ерунду. Горячий старт? У нас в детстве всё начинается одинаково: стартом. С чего всё началось для тебя?

Кешаб почесал затылок:

— Я сказал: «Это наш антис. Наш, брамайнский».

— Когда ты это сказал?

— Когда узнал, что мальчик нападает на корабли. Что он убивает людей.