Читаем Сын Ветра полностью

Длинная зала, высокий потолок. Огромные окна вдоль всей дальней стены. Окна частично забраны шторами бордового бархата, из-за чего свет, падающий снаружи, приобретает кровавый оттенок. Стол с гнутыми ножками в виде львиных лап. За столом, в дальнем его конце, на горе подушек восседает подросток лет шестнадцати. Он наряжен в невыносимо яркий кафтан — изумрудный атлас, обшлага и отвороты алого бархата, золотое шитьё. Россыпь разноцветных искр — драгоценные камни. Шёлковый тюрбан украшен рубином с кулак. Лилового цвета шаровары, туфли с загнутыми носами…

«Шехизар. В смысле, Шехизар Непреклонный, средоточие вселенной».

«Внук Кейрин-хана?»

«Да».

«Сколько ему лет?»

«Шестнадцать».

Гюнтер кривит рот. Ну хоть чей-то возраст он сумел определить верно!

— Падите ниц пред царём царей!

Глашатай тот же, что возвещал в посольстве явление Кейрин-хана. Делать нечего, Гюнтер ложится на пол. Радуется, что здесь чисто: половицы красного и чёрного дерева тщательно выдраили, отполировали до мягкого матового сияния. Краем глаза он замечает ещё двух Белых Ос за спиной шаха. Дюжина громил в боевом облачении застыла вдоль стен, притворяется мебелью.

— Здесь глухой кто-то?!

Голос у юного шаха резкий, по-юношески ломающийся. Царь царей прилагает немалые усилия, чтобы не «пустить петуха», не сорваться на визг. Он кричит, размышляет Гюнтер. Злится? Нет. Не кричит, не злится. Он радуется, получает удовольствие. Он всегда так разговаривает.

— Падите ниц! Что есть непонятно?

В отличие от Кейрин-хана шах говорит с сильным акцентом. С порядком слов у него проблемы. Справа и слева от кавалера Сандерсона простёрлись доктор ван Фрассен и посол Зоммерфельд. Один Артур продолжает стоять — не просто стоять, а на коленях.

— Стража помочь глухому? Прочистить уши?

Судя по звуку, простёрся и Артур.

Шах держит паузу. Наслаждается зрелищем. А может, просто отвлёкся и забыл о ларгитасцах. Гюнтер знает таких подростков. У них трудности с долгой концентрацией внимания.

— Наш дед, — шах чмокает, словно забыл имя Кейрин-хана. — Наш досточтимый дед.

Язык, покрытый желтоватым налётом, облизывает сухие губы, прячется обратно. У средоточия вселенной нелады с печенью или поджелудочной железой.

— Мягок был, да. Слишком. Много позволял. Мы исправим. Никаких приви… привилегий! Никаких! Только слушать, только повиноваться. Все уразуметь?

Все молчат: говорить не дозволено. Почтительная тишина вполне удовлетворяет царя царей.

Мальчик в костюме попугая делает вялый жест.

— Дозволено встать! — возвещает глашатай.

Все поднимаются на ноги. Шах садится за стол.

Шах изволит кушать.

На столе громоздятся боевые порядки из блюд. Царь царей ест на золоте и серебре. Исходит аппетитным паром гора риса с изюмом. Дразнит поджаристой корочкой запеченная целиком баранья нога. Мокро отблёскивают сизые грозди винограда. Гюнтер вдыхает ароматы. Рот наполняется слюной, в брюхе явственно бурчит. До сего момента кавалер Сандерсон не вспоминал о голоде — вот, напомнили, и некстати. Живот прилипает к спине, кишки завязываются морским узлом.

Шехизар Непреклонный шевелит в воздухе пальцами.

Рядом объявляется ещё один юноша — виночерпий. Его одежды: пожар в ночи. Его лицо прекрасно, над верхней губой — абрикосовый пушок. Он наливает царю царей полный кубок из кувшина с тонкой лебединой шеей. Течёт струя: густая, тёмная. Шах припадает к кубку. Глядит на виночерпия поверх края. Кажется, что он пьёт юношу, не вино. Виночерпий улыбается, приносит ларец. Блестят жемчужные зубы виночерпия. Блестит инкрустированный слоновой костью ларец размером с коробку для обуви.

Для горнолыжных ботинок, думает Гюнтер. Десерт? Рахат-лукум?!

Гюнтера тошнит.

«Как же он похож на Хеширута!»

«На кого?»

«На своего отца…»

Доктор ван Фрассен даже не пытается спрятать мысленный вздох, отправляя Гюнтеру энграмму двадцатилетней давности. Воспоминание ничуть не потускнело со временем.