Читаем Сын тумана полностью

– Мне дорог и этот ребенок, – Изабелла слабо улыбнулась, гладя себя рукой по животу, глянула на потайную дверь. – И старший… Но, утратив власть, я не сберегу уже никого и ничто. Оллэ, вы могли бы обеспечить надежную защиту моего кабинета от чужих ушей?

– Уже сделано все необходимое, – кивнул нэрриха.

– Чертовски тошнит, – призналась королева.

Она впервые позволила себе открыто пожаловаться. Откинулась на спинку кресла, поморщилась, благодарно приняла помощь Аше, которая уже скатала мех и теперь ловко подсунула его под спину. Изабелла выпила капли, поданные Абу и сникла с плотно прикрытыми глазами, опираясь на подлокотник. Некоторое время все молчали.

– Мне важен ребенок, не то слово! – посетовала королева. – Я почти ненавижу его, он слишком уж дорого обходится. Только деревенские дуры умудряются рожать по ублюдку в год, не отвлекаясь от труда в поле… Не пялься на меня, сволочь иноверская, мне плохо, но я в уме, хватит звенеть склянками. Благодарность выгоды не перебивает, и твоя наспех сменившая веру сестра не пара племяннику короля. Маджестик и без того едва терпит род Траста. Учти вдобавок: мой муж желает править страной, простертой от Понских гор до южного моря. Кто тебе сказал, что меня устроит меньшее? Зря я, что ли, коплю наследников? Ха! Пока кутерьма с вмешательством нэрриха в дела людей не началась, я первая радовалась избавлению от невыгодного, затянувшегося мира.

– Вы не позволили бы мне явиться, если бы сказанное составляло ваши устремления полностью и без оговорок, – предположил Абу, завязывая мешок и удобнее устраиваясь на ковре. – Я скажу то, что почти составляет исповедь. Мне с некоторых пор безразлично, уцелеет ли на моей родине вера в маяки света в нынешней своей форме, строгой и неукоснительной. Я лекарь и к тому же не самый глупый сын эмира, я лучше иных понимаю, что желания мои – несбыточны… Почти. Проще и удобнее вырезать моих единоверцев и присоединить к Эндэре небольшой, но сладкий кус под названием Алькем. Мы теперь слабы и мы не выстоим. Наше уничтожение было отложено на полвека благодаря помощи Оллэ и вашим внутренним распрям. Но даже так… это агония.

Лицо Абу стало старым, болезненно-сморщенным. Он надолго смолк, наблюдая за бесшумными гибкими движениями Аше, разжигающей камин. Когда огонь сгрыз щепки и жадно обнял можжевеловый стволик, южанин задумчиво продолжил.

– Но я пришел и умоляю… еще раз все взвесить. Выгода сложна в учете. Когда Алькем падет, мой род иссякнет: юг за проливом не примет нас, эмиру Риаффы довольно собственных наследников и военных вождей. Мы, добавлю, за многие годы и даже века стали слишком разными. Алькем – страна городов, мы искусны в ремеслах и ценим книги на вес золота. Риаффа – край пустынь, взрастивший кочевников, готовых разжечь огонь от бумаги, пусть и запачканной чернилами. Наши знания сгорят в войне, наш опыт будет отринут равно югом и севером, а народ сгинет без следа. Все так… Но и вы заплатите за победу немало, иначе не бывает, – поморщился Абу. – Некому станет спасать ваших детей, королева. Герб Траста скоро сможет украшать только склепы… Моя сестра – свежая кровь для вашего больного рода, так же как знания наших библиотек – питательная почва для вашего убогого университета. Соединив лучшее, мы…

– Не убедил, – сварливо, с огорчением и даже некоторым сочувствием буркнула Изабелла, закуталась до самого носа в мех и жестом попросила у маари теплое питье. – Все вроде и не глупо, но в то же время до омерзения ложно. От сказанного несет ересью за пять лиг, а то и хуже: крепко смердит безбожием… Я, по совести сказать, в Башню верую и желаю видеть ненарушенной её защиту над Эндэрой.

Абу отвернулся к огню, нехотя кивнул, с надеждой покосился на Оллэ, но промолчал. Старейший из нэрриха прошел к камину, бросил несколько поленьев, подождал, пока займутся и добавил еще, не жалея. Он ожидал от Абу любых слов, но никак не тех, что были произнесены. Тем более немыслимо выглядело смирение, с каким Абу принимал сварливый отказ королевы – и пробовал снова и снова строить мостки понимания и общения. Оллэ помнил южанина мальчишкой, готовым азартно рубить головы неверных, мечтавшим вернуть во владения отца северные земли любой ценой, без учета жертв и оценки последствий. А ведь тот Абу еще не потерял любимого двоюродного брата, зарезанного фанатиком в черной рясе. Не лишился брата родного, убитого в бессмысленной стычке на северной границе эмирата. И мама его была жива – тихая, целиком закутанная в темную ткань женщина, шептавшая молитвы непрестанно. Она веровала во всеединого с отчаянным азартом и позволяла сыну решительно любые, самые безумные, выходки: он похож на отца и значит, наделен высшей властью и правом карать, миловать, брать приглянувшееся без меры и учета…