Читаем Сын Пролётной Утки полностью

А за окном уползали в темноту тихие, скудно освещенные тусклыми лампами станции, тянулся рваный, в порубках лес, поля, скупо присыпанные снегом, для глаза ничего интересного не попадалось, но те пассажиры, у которых с собою не было никакого чтива, сидели, угрюмо уставившись в окна, и внимательно разглядывали проплывающие в темноте мимо электрички пейзажи.

В освещенный квадрат, ползущий по обочине железной дороги, все время что-нибудь попадало – то крохотная ежа, то живо блеснувшие таинственным красным искорьем таловые кусты, то свежая заячья топанина – белые, похожие на домино, отпечатки, игриво испятнавшие застарелый темный снег, то еще что-нибудь: не особо интересное это кино, но все-таки кино, смотреть можно.

Наиболее беспечные пассажиры – например, мужик с размазанным лицом, – продолжали дремать, но дремота в электричке – штука опасная, могут обобрать так, что даже вставной челюсти в собственном рту не обнаружишь – тю-тю челюсть-то, проспал ее…

А «братки» продолжали резаться в карты, и занятие это им, честно говоря, начало уже надоедать. Слишком оно пресное, если нет какого-нибудь интереса, «соли» или «перца». Но какой может быть интерес, когда они давно знают другу друга, никакой проигрыш им не страшен – хорошо знают, что имеется в кошельках, и вообще, они настолько приелись и притерлись друг к дружке, что при встрече даже глаза охота закрыть…

Двое из «братков» были из Крестов, один из Новогромово, один из Чернецкого. Собственные имена эти ребята уже забыли, вместо имен они обрели клички, хлесткие, как удар кнута по конскому заду: Консерв, Кабачок, Пегий, Стряпок. У рядовых «быков» клички обычно бывают простые, у тех же, кто стоит на лестнице повыше, – прозвища посложнее и «поблагороднее» – Дядя Феня, Тромбон, Палач, Исправник, Серый, Студень.

Один из «братков», которого звали Стряпком, – он верховодил в этой компании и уже выбивался из «шестерок» в «семерки», ему прочили место помощника бригадира – «бугра», накрыл ладонью карты:

– Играть без интереса – все равно, что разбавлять пиво водой. Блевать охота.

– Что ты предлагаешь?

– Сыграть на интерес. На интересик. – Стряпок приподнялся на скамейке и зорко глянул на пассажиров, дремавших в вагоне. – Среди этой публики, я думаю, мы сумеем отыскать кое-что съестное.

– Чего именно? – Консерв, считавший себя другом Стряпка, также приподнялся: интересно, что же нашел среди этих сонных бурдюков Стряпок? Едут какие-то нищие козлы, в карманах у них ветер гуляет, да вши бегают, можно даже не трясти – ничего не вытрясешь. Вопросительно приподнял одно плечо.

– Давайте мы сыграем на… на самого толстого человека в этом вагоне, – предложил Стряпок.

«Братки» дружно рассмеялись – предложение старшого не оставило их равнодушными, понравилось: хорошая идея – разыграть самого толстого человека в вагоне. Проигравший должен будет потом свернуть ему шею, либо выбросить из поезда. Вот оно, остренькое, вот тот самый перчик, который способен сделать вкусным самое пресное, самое бездарно приготовленное блюдо. Собравшиеся вновь дружно рассмеялись.

– Хар-рашо! И жизнь хар-раша, и жить хар-рашо!

Самым толстым человеком был парень с вялым лицом и розовыми щеками, одетый в пуховую куртку «Найк». Он еще ни о чем не догадывался, щурился напряженно, вглядываясь в затемненное окно, провожая глазами кустики, жидко присыпанные снегом, иногда прикладывал ко рту ладонь, прикрывал ею усталый зевок и вновь приникал к окну.

– А что будет, если этот парень на следующей станции сойдет? – неожиданно спросил Кабачок – человек и впрямь похожий на бокастый сытый кабачок.

– Значит, его счастье, значит, ему повезло, – сказал Стряпок. – На кон будет поставлен следующий толстяк. А кто это будет – один хрен. Согласны?

– Согласны! – дружно рявкнули «братки».

– Баба ли, мужик, старый ли, молодой – разбираться не будем…

– Согласны! – вновь дружно рявкнули «братки».

Кабачок облизал языком сочные губы:

– Баба – это даже еще лучше мужика.

– Кто о чем, а больной – о турпоездке, – загадочно молвил старшой и стал раздавать карты.

– Сколько конов будем играть? Один, два, три? – спросил Кабачок.

– Пять!

– Не слишком ли? За это время электричка придет на конечную станцию.

– Не придет.

Лучше бы Кабачок молчал, лучше бы он включил свои мозги в игру: первый кон он позорно продул. Старшой захохотал, сдал карты вторично.

В это время электричка резко затормозила, под днищем вагона послышался скрежет, будто кто-то гвоздодером выкручивал из старой лесины здоровенный старый штырь, на вагон наползла укороченная, словно бы обрубленная с одной стороны ремонтниками платформа и в дыряво зашипевшую дверь вагона ввалился человек в старой куртке, сшитой из ткани-болоньи и в вытертой заячьей шапке с мягко обвисшим козырьком. Типичный дачник, приезжавший к себе на фазенду сбросить с крыши снег и расчистить дорожки.

– О! На футбольном поле произошла смена составов, – отработанным дикторским голосом объявил Консерв.