<p>Воробей на яблоневой ветке</p>

Считается и, наверное, недаром, что больница – одно из самых тоскливых мест на земле, уступающее, быть может, только кладбищу. И если кладбище – последний приют тех, кто любил, жил, пел песни, радовался, ходил на рыбалку, воевал и страстно мечтал о том, что детям будет жить легче, то больница для многих наших сограждан – приют предпоследний.

Некоторые в больницу едут, как на кладбище, едва сдерживая скопившиеся слезы, с горьким чувством, прощально оглядываясь на свой дом, на родные окна, находящиеся где-нибудь на четвертом или пятом этаже, на стены, в которых так много всего оставлено, а потом, добравшись до больничной подушки, прижимаются к ней, стискивают зубы, чтобы наружу не прорвался ни единый звук, и безмолвно плачут.

Разных людей повидал я, пока находился в больнице, расположенной на окраине Москвы, почти на выезде из города – здешнее Каширское шоссе совсем недалеко смыкается с просторами области. Были в больнице и те, что, оказавшись в палате, воздвигали вокруг себя забор, ни в грош не ставя медицину, от врачей воротили нос и прописанные таблетки спускали в унитаз, о других нарушениях я уже и не говорю; и те, что, напротив, строго следовали указаниям врачей, не отступая от рекомендаций. Но это две крайности, а между ними стояло столько народу, столько конкретных фамилий… о-о-о! Не могу сказать, что вторые обязательно выздоравливали, а первые загибались. Часто бывало наоборот.

Видать, в каждом из нас заложен некий внутренний механизм, на который, кроме лекарств, действует что-то еще, что к медицине и тем более к фармакологической химии никакого отношения не имеет. Какая-нибудь минутная радость, бывает, сделает больше, чем десяток уколов под лопатку или в «пятую точку опоры», а посещение, доброе слово родного человека ставит на ноги безнадежного больного. Лечить надо не болезнь, не тело, а душу, и если в человеке появляется вера, он выздоравливает, он обязательно выздоравливает. Если же он, подмятый болезнью, сдается, то ему приходит конец.

Впрочем, легко рассуждать тем, кто не лежит в больнице, а сидит дома перед телевизором, держа в руке чашку с душистым чаем «эрл грэй», и куда труднее рассуждать тем, кто побывал и полежал в российской больнице.

У Боброва, человека еще не старого, набрался целый букет болезней, с которыми надо было либо бороться и для этого свести свою жизнь к режиму, где оказалось бы очень много «нельзя» и лишь два или три «можно»: можно дышать воздухом, можно три раза в день потреблять пресную диетическую пищу, все остальное нельзя: нельзя делать резкие движения, нельзя есть мясо, копченую рыбу и яичницу, нельзя пить молоко и пиво, нельзя утром разминаться зарядкой, договориться с приятелем в воскресенье съездить на охоту и так далее. В общем, в результате надо либо жить постыло, либо ждать в любую минуту появления пустоглазой в черном капюшоне с косою в руках.

А болячек у Боброва было, повторяю, полно: шалило сердце, одрябли сосуды, допекала язва желудка, которая мешала ему не то чтобы жить – даже дышать; последние три года она регулярно прихватывала весной и осенью. Бобров пил травяные отвары, килограммами глотал соду, ел какие-то разрекламированные таблетки прямо из кулька, но ничто ему не помогало: желудок болел так, словно в него засовывали раскаленный железный штырь; отказывали почки, особенно левая, истощившаяся, набитая камнями, будто кошелек у нового русского долларами; окончательно разладилось сердце и так далее – словом, весь он ослаб, издырявился, хотя возраст у Боброва был некритический – пятьдесят восемь лет.

Впрочем, с другой стороны, средняя продолжительность жизни в нынешней России сползла с семидесяти годов на шестьдесят четыре; бобровские пятьдесят восемь – это уже совсем рядом с чертой, которую специалисты в области статистики называют возрастом смерти. Россия начала хиреть, и вместе с Россией хирел и типичный ее представитель – Роман Олегович Бобров.

В поликлинике, перед тем как угодить в больничную палату, он пробовал сопротивляться: «Какая больница! Да Господь с вами! Меня же с работы выгонят! Позвольте, я уж лучше полежу дома. Ну позвольте…» Но участковый врач – краснолицый, бровастый и, судя по всему, крепко пьющий мужчина – так глянул на Боброва, что тот сжался и мигом стал маленьким, как ребенок.

– Значит, так… Если еще раз возникнете с фразой «Какая больница! Разве можно?», я вызову «скорую помощь», погружу вас в нее и отправлю прямиком в палату. Без заезда домой. Понятно? – решительно заявил врач.

– Понятно, – согласно кивнул несколько опешивший от такого железного напора представителя «самой гуманной профессии в мире» Бобров.