Читаем Сын Пролётной Утки полностью

Бессонов понял, что у него нет ни одного шанса остаться целым, уладить все миром, эти люди не понимают добра, не понимают таких простых вещей, как слезы, боль, беда, они из тех, которые считают: чем хуже вокруг – тем им лучше; Бессонова эти кожаные куртки, как пить дать, вывернут наизнанку, выдернут из него, живого, хребет, выпотрошат кишки, пальцами выдавят глаза.

– А я тебе не завидую, – вдруг жестко и тихо проговорил Бессонов, глядя в упор на Антона.

– Чего-о? – Тот даже не понял, о чем говорит их пленник. – А ну повтори, что ты сказал, вонючка!

– Ты сказал, что мне не завидуешь, а я не завидую тебе…

– Ну ты и… Ты – труп, понял? – Антон, продолжая сидеть в кресле, ткнул в Бессонова пальцем, словно пистолетом. – Труп!

– И тебе я не завидую. – Бессонов перевел взгляд на Егора, продолжающего потихоньку подбираться к нему.

Егор словно бы исполнял некий ритуальный танец, положенный перед всяким съедением человека, – а в том, что с Бессонова придется содрать шкуру, а мясо сварить в котле, Егор был, похоже, уверен на сто процентов – и сделал еще один шажок к Бессонову. В ответ на слова Бессонова он сожалеюче улыбнулся: этот парень в кожаной куртке, лопающейся в литых плечах, и мыслил со своим напарником одинаково. Улыбнувшись, покачал головой: ну что тебе стоило, гад ползучий, подписать бумагу? А ты не только не подписал, но еще и угрожать начал.

А Бессонов собирался с силами. Он был из той самой породы русских мужиков, что долго запрягают, но потом быстро едут. По лицу его пробежала судорога, даже зубы лязгнули, будто у волка, он сцепил челюсти, приподнялся на кушетке и резким движением сдернул со стены ружье.

Антон, увидев это, захохотал грубо, издевательски:

– Брось эту пукалку, хмырь болотный! Она единственное на что годится – в печке шуровать. Не зли нас с Егором – брось!

– Я счас, я счас, – зачастил Бессонов хрипло и ощутил, что пальцы у него перестали трястись, окрепли, когда в руках оказалась вертикалка, – я покажу тебе «в печке шуровать», я покажу тебе квартиру, я покажу тебе… Ты всего у меня получишь сполна, хлебнешь…

– Тьфу! – отплюнулся Антон. – Труп! Сделай его, Егор.

Егор, получивший приказ напарника, понимающе кивнул, еще раз с сожалением улыбнулся, и резко оттолкнувшись ногами от пола, прыгнул, будто зверь, к кушетке.

Время вдруг обрело стремительность, стало упругим, опасным. Бессонов быстро перевел флажок предохранителя на боевое положение и навскидку, понимая, что через несколько мгновений будет поздно, почти не целясь, выстрелил в Егора.

У того лицо вдруг сделалось широким, удивленным, глаза по-мальчишески посветлели, стали беззащитными, и Бессонов, хорошо, словно под увеличительным стеклом, видя их, пожалел о том, что нажал на спусковую собачку ружья. Егор неверяще взвизгнул, пуля всадилась ему в грудь, вдавив в тело клок кожаной куртки. Сам он остановился прямо на лету – это было страшно: вдавившийся в мякоть клок кожи стал лаковым, блестящим, бруснично-ярким.

«Вот и пригодилось ружьецо-то», – мелькнула в голове Бессонова спокойная, какая-то чужая, будто и не с ним все происходило, почти нелепая мысль. Егор закричал, вскинул руки в последнем предсмертном движении и тяжело грохнулся на пол. Сложился бескостным кулем, подогнув под себя обе ноги. По поверженной груде мяса пробежала дрожь, послышался тонкий плачущий звук, и Егор затих.

Где-то совсем рядом, у окна закричала жена, но Бессонов не обратил на крик никакого внимания, пришептывая губами, он перевел ствол ружья на Антона, осадил его, приподнявшегося было из кресла. Поморщился, проговорил сырым незнакомым хрипом, яростно кривя рот:

– Ну что, по-прежнему хочешь, чтобы я подписал бумагу?

Антон, у которого мигом утяжелилось, стало грубым лицо, поднял обе руки:

– Нет-нет, не хочу… Ничего не хочу.

– А как же насчет нотариуса?

– Как придет, так и уйдет!

– Он же не один, – Бессонов жестко, непохоже на себя усмехнулся, скосил глаза на груду мяса, лежавшую на полу, бывшую еще несколько минут назад молодым, полным сил человеком, – он же с такими же безмозглыми шестерками, как и ты…

– Ну и что, шестерка есть шестерка… – На большее Антона не хватило, он вздернул руки над собой, заблажил слезно, испуганно: – Не надо, не надо…

– Чего не надо?

– Стрелять не надо. Дяденька…

«Уже я и дяденька, – устало и горько отметил Бессонов, – родной человек…»

Антон замахал руками, моля Бессонова:

– Не надо, дяденька! – Сполз с кресла, бухнулся на колени.

Тот осадил его громким холодным криком:

– Назад! Не двигаться, пока не приехала милиция!

– Не надо милиции, дяденька, не надо!

– Ага! А труп я должен буду повесить на себя? Так?

– Не надо милиции, – продолжал блажить Антон, из круглых испуганных глаз его выкатились крупные чистые слезы.