Читаем Свидетель полностью

Один из снесённых домов был у Белорусского вокзала. Когда он исчез, на стене соседнего дома обнаружилась надпись, нечто вроде вывески «Оптовая торговля кавказскими фруктами Каландадзе», которая ещё существует над ещё существующим музеем подпольной типографии РСДРП. Только на этом обнажившемся доме было написано про другую торговлю.

Другой снесённый дом был около площади Маяковского. За ним открылся необычный вид – какие-то низкорослые строения, невесть откуда взявшиеся южные пирамидальные тополя, краснокирпичная школа – такая же, как моя.

Какая-то война была объявлена в этом году старым домам.

Война зачищала пространство, и пространство менялось быстрее, чем люди. Это была примета времени. Отчего-то я хорошо помнил своё недоумение от чтения Джека Лондона.

Смок Беллью, сквозной герой его рассказов, говорил: «Послушай, золотая лихорадка будет расти. Повторятся дни сорок девятого года. Отпусти меня в Клондайк». И я понимал, что имеется в виду позапрошлый век, но сердце относило меня к 1949 году. И прочие «сороковые» и «восьмидесятые» путали меня, когда я читал это в семидесятых. Естественными казались только шестидесятые и восьмидесятые.

А вот теперь катились прочь девяностые, были близки нулевые – и это секундное изумление исчезло.

Уехал Редис. Последний раз я видел его в пасхальной говорливой толпе, где курили, пили пиво из банок, махали встреченным знакомым, разъезжались по чужим гостеприимным домам – разговляться дальше.

Редис стоял поодаль. Он прощался. На следующий день Редис уезжал в Новую Зеландию – царство антиподов. Мимо нас сновали девушки, целуясь, мазали помадой подруг. Бил радостно церковный колокол, и радостна была редеющая толпа.

Малолетняя дочь держалась за отцовский палец. Я верил, что там, в другом мире, мачеха ей найдётся. Ведь другой мир – отражение нашего, чего у нас нет – там есть. И наоборот.

Но девочка думала только о неудобных туфельках.

– Слава богу, она сейчас ничего не понимает, потом поймёт, – говорил Редис.

Он был даже не печален, он был тосклив.

Да и мне было тоскливо, потому что знал я, что люди всегда уезжают навечно, даже если просто меняют квартиру. Между тем Редис рассказывал мне, что скрыл от посольских работников своё членство в партии.

– Наверное, им всё равно, но лучше было не говорить. С другой стороны, сейчас столько всяких партий… У нас это слово навсегда в единственном числе. Я вообще не понимаю, как они меня взяли – без семьи.

– А дочь?

– Не знаю, ничего не знаю. Привык я всего бояться, ни в чём не быть уверенным…

– Ничего, обойдётся, – бормотал я, думая, что и верно всё обойдётся. В нашем возрасте всё ещё возможно. «А может, – продолжал думать я, – это самое страшное – уезжать именно в этом возрасте, а лучше всего детям – таким, как дочь Редиса, – и старикам, которым уже всё равно, в какую землю лечь».

Подходили к нам его одноклассники, солидные уже люди, слегка навеселе, и клали руки Редису на плечо, шутили, что, дескать, он припозднился, все уже уехали и он, Редис, задерживает очередь.

Они подходили и отходили, а Редис вдруг начал говорить о нашей с ним пока ещё общей стране.

– Ты знаешь, чем будешь заниматься?

– Понятия не имею.

– А хоть известные тебе люди есть?

Паузы перебивали его речь, будто он сглатывал лишние мысли.

– Кого-то я, конечно, знаю… – Он помолчал. – Не думаю, что с этими людьми я буду как-то общаться. Что говорить про ту жизнь, она вряд ли будет отличаться принципиально от этой. Наоборот, я еду туда от одиночества, надеюсь спастись. Ценности с возрастом начинаешь ощущать как-то по-другому. Ситуация складывается так, что с ребёнком здесь нельзя жить. Никакой программы нет, начинаешь просто следовать обстоятельствам.

Слова выталкивались из Редиса порциями, как вино из бутылки, в которую вдавлена, а не вынута пробка.

– Приедешь как-нибудь? – спросил я, хотя вопрос этот был бессмыслен. Разговор тянулся, как тянулись и десятки таких же разговоров, и ничего не было в нём необычного.

– Ребёнок должен жить там. У меня нет никакого выбора – нет здесь у меня ничего, нет никого, нет здесь у меня ни работы, ни дома, ни родных…

Я не стал переспрашивать Редиса о тех людях, которые с ним прощались только что, но он сказал сам:

– Собственно, и друзей тоже нет. Но дело не в этом – правительство стало врагом.

– В чём?

– В чём? Во всём. Я тридцать лет прожил в ощущении стыда за то, что я живу в этой стране, за свою красную книжечку, за свои взносы и собрания. Я – представитель нации завоевателей, и эта страна не принесла ничего никому хорошего – на протяжении столетий. Мы всё время воюем, но я не хочу воевать.

– Не убеждён я, – приходилось отвечать мне, и выходило это тоскливо, – что нужно испытывать из-за этого именно чувство стыда, может быть, какое-то другое чувство…

– Всё равно – то, что происходит, убеждает меня – меня, а не тебя – в собственной подлости. Мы живём на прожиточном минимуме подлости – не делать подлостей больше, чем нужно.

– Везде это одинаково, всё везде, – говорил я, не надеясь никого убедить.