Читаем Свидетель полностью

Туда меня вёз странный, дополнительный и случайный автобус. В его неисправном двигателе закипала вода, автобус пускал пар и останавливался у каждого ручья. Пассажиры, ехавшие в нём без счёта, выползали наружу и начинали собирать малину. Шевелились придорожные кусты. Переговаривались, бормотали что-то с набитыми ртами пассажиры.

Двигатель остывал, залитая в него вода вновь заполняла какие-то полости, и путешествие продолжалось.

Город был тих и сер, а погода переменчива. Хмуро было вокруг, однако вскоре утренний туман исчез, а небо засинело. Продавали глиняные игрушки – по большей части коров и собак.

В центре города, в том месте, которое во всех городах называется Красной площадью, а в Каргополе – Соборной горкой, стояла духовность из белого камня. Один из соборов был похож на домик кума Тыквы. Он утыкан главами, возникшими на нём, как опята на пне, оброс пристройками и пристроечками, контрфорсами и кучами мусора. Стояла там и шестидесятиметровая колокольня. Над её нижней аркой был укреплён фанерный герб – серебряная корова на ярко-синем поле – след каких-то недавних торжеств. Ангелы на колокольне были с круглыми, разъевшимися лицами. Крест колокольни при постройке ориентировали не по сторонам света, а относительно бывшего Санкт-Петербургского тракта. Это уже след приготовлений к приезду Екатерины II.

Приезд не состоялся.

На пристани, в деревянной портомойне колыхалось чьё-то бельё. Бельё крутилось в токе воды из источников. Вода с упрямым запахом коричневого мыла текла в Онегу. Там я встретил сумасшедшего московского еврея-программиста. Программист путешествовал с семьёй в поисках духовности и, рассуждая о ней, произносил непонятные слова. Произносил он их специально для меня, доверительно, с важной, значительной интонацией. Слова катались у него во рту, как фасоль. Было слово «кубоватость». И я запоминал: надо бы сказать, вернувшись: «Налицо некоторая кубоватость. Как на Севере».

Для рассказа о том, как ты приобрёл духовность, больше всего подходили рассказы об иконах и архитектурные термины. Вот стоял на Сухоне город Тотьма, живший своим морским прошлым. Тогда ещё в нём было мало пришлых людей, а дороги, разбитые лесовозами, были непроходимы. Родом из Тотьмы был основатель Форт-Росса и прочие русские американцы. В гербе этого города крутила хвостом американская чёрная лисица, а в краеведческом музее висели морские карты.

Так вот, говоря о Тотьме, следовало сказать «тотьминское барокко» и закатить глаза. Путешественники из Тотьмы, насмотревшись в чужих краях разного, украсили стены нескольких своих церквей, похожих на парусные корабли, картушами и загогулинами. Вот эти слова и следовало бы запомнить – «барокко», «картуши». Иначе что докажет, что ты прикоснулся к духовности? Ведь передать то ощущение, когда ты бродишь среди церковной утвари, невозможно. Вот деревянные люди и боги – Господь, что сидел в темнице, был печален. Его охраняли два гнома с татарскими лицами. А женщина на вазоне была пухлой и щекастой. Глаза её катались в разные стороны, а рот был изумлённо приоткрыт. И там, в музейном склепе, тоже были разные слова – фелонь, стихарь, митра, орарь, поручи. А также – борушка и головодец.

Есть такое довольно известное место – Опоки. И там я был, поэтому, когда мне начинают рассказывать всякие безумцы историю про то, как туда приехали индусы и принялись молиться, утверждая, что тут колыбель ариев, я верую сразу.

Тоска и уныние, так что я не удивился бы, если бы всю эту Гиперборею в Опоках придумал бородатый философ Дугин. Меж тем это было геологически очень красивое место – с выходами известняков и мергелей (смесь кальцита или доломита с глиной – это красивое слово я прочитал в растрёпанном путеводителе).

Там на мысу, где я сидел и курил свою трубку, был раньше маленький лагерь, в котором держали тысячу человек или около того. Дело в том, что Сухона (с ударением на «у», кстати) не судоходна на всём протяжении, и вот за год до войны решили её сделать судоходной и поставить на реке два гидроузла. Говорят, что в приказе Берии была формулировка о «полной реконструкции реки Сухоны». С началом войны стройка, разумеется, заглохла, но в тот момент, когда началась танковая потасовка на Курской дуге, она возобновилась. Гидроузел построили, да только с Севером ничего наперёд не решишь: пошёл ледоход и в апреле сорок седьмого снёс всё построенное подчистую. Лагерь закрыли, и движение времени тут окончательно остановилось.

Ничего от этой утопической затеи не осталось. Это не брошенная железная дорога Салехард – Игарка, на которой до сих пор стоят обросшие мхом паровозы.