Читаем Свидетель полностью

Мы дивились на высокие шляпы иностранцев, что ожидали Страшного суда, будто послы – первого звука колокола в фильме Тарковского. Иностранцев нарисовал Дмитрий Григорьевич Плеханов, человек примечательный и понимавший толк в жизни. Как-то сложно было представить свою страну вытянутой к Белому морю, с главной связью с внешним европейским миром не через Балтику, а через Белое море, тянущейся не на запад, а на север. Да что там поляки в Великом Устюге, русские в Америке – достаточно одной фигуры ослеплённого Шемякой Василия Тёмного, что стоит в виду ненавистного Галича и озирает город перед битвой пустыми глазницами. Эта картина была посильнее Толкина, которым мы тогда увлекались как необщим и непопулярным писателем.

Вежливый служитель на колокольне предупреждал нас от фотографирования Особых Секторов, с благоговением, правда, оглядываясь на японцев, снимающих видеокамерой круговую панораму. А сейчас, за двадцать пять лет, три любви спустя, ничего, по сути, не изменилось, кроме того, что пропал с колокольни этот специальный человек, от которого осталось только пожелание:

– Вон в ту сторону фотографируйте, а в ту – нельзя. У нас там секретный завод.

Мы были люди военные, оттого следовали этому правилу беспрекословно, точно и в срок. Потом мы шли от Верхнего посада к вокзалу, подивившись на город, разбегающийся к краям в большую деревню.

Итак, он был вымыт и чист, но мы без сожаления покидали его, запихивая мешки под лавки общего вагона. Время бежало, бежали и мы, не отставая, ведь тогда мы изучали физику и хорошо знали, что вслед за тремя пространственными координатами, за x, y и z, вопреки алфавиту, всегда следует t, что есть время.

История этих мест была историей нашей родины. В моём детстве к истории было очень странное отношение.

Не то чтобы её знание не ценилось, нет. Но в среде снобов, с которыми я был знаком, очень важным было умение правильно угадать век. Увидя церковь, икону, вообще – любой предмет, нужно было бросить числительное. Шестнадцатый или семнадцатый век. Восемнадцатый угадывался легче, а девятнадцатый безошибочно. Эти числительные замещали всего Ключевского вкупе с Соловьёвым.

В школе было всё понятно, история, как в Петергофе, логично текла из ванны одной формации в ванну другой.

Какие-то косматые люди жевали коренья, затем они переодевались в белые рубахи, потом их безжалостно убивали толстые вислоусые татарские всадники.

И вот откуда ни возьмись возникал русский царь – его черты были размыты, но он стремительно превращался в Ивана Грозного и сразу же – в Петра.

Выбегали декабристы, молниеносно проносился заспанный Герцен, и вот уже «Аврора» сносила своим залпом половину Российской империи.

Да что там – всю.

И только много лет спустя эта стройная схема начала не просто обрастать новыми деталями, а разворачиваться, скрипя снастями, как огромный древний корабль, показывая какие-то странные, а то и ужасные, не замеченные ранее детали.

История из абстракции, сцен рублёвских времён из знаменитого фильма превращалась в какой-то кровавый хаос, одновременное развитие нескольких сюжетных линий. Все одновременно стали не правы.

И наконец оказалось, что всё решительно непонятно.

Непонятно, что к чему.

Я тоже всегда хотел духовности – со школьных времён. Я всегда хотел духовности, но предмет этот был чем-то вроде табачного дыма – цапнешь его пятернёй, но он куда-то просочится. И вот в давние времена я поехал на Север. Отцу, кажется, было плевать, но, может, он издалека наблюдал за мной. Мне кажется, что его раздражало, что я изменил династическому правилу. Какой из меня был офицер? Липовый. Но потом он понял, что дело его жизни разваливается, и это был куда худший удар.

Поэтому он не интересовался, на что я трачу каникулы, а затем отпуска.

Уезжал я плохо. Любовь моя оставалась дома, и у этого чувства было чейн-стоксово дыхание. Когда подошёл последний срок, всё моё желание исчезло. Путешествие разваливалось.

Я то сдавал билеты, то снова брал и наконец, засунув в рюкзак свои государственно-геологические сапоги, уехал один.

Главное, я совершенно не понимал, куда еду. Вагон шелестел по рельсам, подпрыгивал на стыках, шум распадался на отдельные звучания – лязг, скрежет, шуршание.

Пробуждение в этом вагоне было внезапным, но самостоятельным. Всё так же качался железный дом, но тяжесть отъезда покинула меня. И что всего удивительнее – я почувствовал себя совершенно счастливым.

Выгрузившись из поезда, я увидел мокрую станцию – преддверье северного города.

Была это Няндома.

Няндома оказалась довольно крупным городом, составленным из бараков и невысоких административных зданий. Двухэтажные бревенчатые дома, будто червивые грибы, состарились на мокрой земле.

Город этот был хмур, и я оставил его.

Я поехал в Каргополь.