Читаем Свидание полностью

В доме престарелых я больше не работаю. Не различая пациентов, я могу по ошибке дать не то лекарство, и уволить меня – единственно верное решение. Правда, легче от этого не стало. Я регулярно туда наведываюсь, даю старикам повозиться с Бренуэллом. Кстати, Айрис тоже там. Она в основном молчит, о чем-то думает. Сидит у окна, глядя, как здешние обитатели гуляют по извилистой тропинке. Наверно, ждет сестру. Или Бена. Она воссоединится с ними раньше меня, и в каком-то смысле я ей завидую.

Я было совсем отчаялась найти работу. Слепота на лица перечеркивала любые варианты, однако мне предложили место в некоммерческой организации по поддержке больных прозопагнозией, и это стало настоящим спасением. Нас больше, чем вы думаете. Я работаю часами и часами отвечаю на звонки по вечерам и в выходные, а в перерывах долго гуляю с Бренуэллом у моря и в парке. Однако не среди скал. Только не там.

Наш с Мэттом дом перешел в другие руки. Мэтт давно уже не выплачивал ипотеку. Я не хотела оставаться в доме, который делила с Крисси. Перебралась на окраину города в отчаянном стремлении уехать и в то же время остаться в городе, который связывает меня с Беном.

Джеймс и Джулс часто пишут по электронной почте, и я все больше им отвечаю. Ни тот, ни другой не поджигал «Призму», чтобы скрыть участие Джеймса в этой печальной истории. Поджег ее Карл. Бар перестал приносить доход; неудивительно, что во время нашей встречи Карл так обрадовался наличным. Решил, что легко разберется с вопросом при помощи страховки. Его арестовали. Хотя кто я такая, чтобы судить? Все мы совершали поступки, которые считали очень ловкими, пока нас не поймали. Верно?

Я попросила Джеймса и Джулс не заговаривать со мной, если мы случайно пересечемся в городе. Я пока не готова общаться лично, хотя к этому идет. Порой вспоминаю, как Джеймс меня смешил и как в баре коснулся моей руки. Меня тогда словно током ударило. Прощение дарует свободу, сказала Крисси. Но я предпочитаю не торопиться. Начну с папы. Мы переписываемся, посылаем настоящие, бумажные письма, которые надо бросать в ящик, а сегодня впервые после его освобождения встречаемся.

«Как я тебя узнаю?» – спросил он, и я чуть не рассмеялась, потому что я, наверно, последняя, кому стоит задавать такой вопрос.

Потом вспомнила про мелкие детали – именно они облегчают мне жизнь. «Со мной будет черно-белый пес с чрезмерно энергичным хвостом».

Слепота на лица – и проклятие, и подарок. Разумеется, по доброй воле я бы никогда ее себе не пожелала – а кто пожелал бы? – но она помогает жить настоящим, замечать окружающее. Я вижу мелочи, которые другие упускают. Машинально оцениваю жесты, настроение. Ярче воспринимаю цвета, чтобы потом их узнать. Покажите мне синюю блузку, и я точно определю, видела ли ее раньше. Не думайте, что это просто. Существует семьдесят три оттенка синего и сотни промежуточных вариантов. Я помню именно мелочи.

Папа подойдет с минуты на минуту… Наклоняюсь погладить Бренуэлла. Он поставил торчком уши, напряг мышцы. Не рвется с поводка, как обычно, не спешит поноситься по парку. Знает – мы чего-то ждем. Кого-то.

Папа. Кручу в голове это слово. Как много времени прошло! Мелькает мысль: не зря ли я все затеяла. Может, пока не поздно, пойти домой? Однако шестое чувство нашептывает, что уже поздно. Он здесь.

Поднимаю взгляд, и сердце екает от глубокой внутренней уверенности. Папа. Он все еще кажется знакомым. Остановился у пруда с утками и внимательно и робко меня изучает. Я улыбаюсь. Толпа пришедших на пикник мешает смотреть. Плетеные корзины со снедью, дети с битами для крикета и футбольными мячами. Семья… То, чего у меня нет. Хотя теперь, наверно, есть.

Он здесь. Не двигается. Даже отсюда я чувствую его смятение и гадаю, чего он ждет. Гнева? Раздражения? Слез? А любви? Ждет ли он любви?

Слева от меня раздаются смех и улюлюканье. Мужчины, гоняющие в футбол, освистывают товарища. Я не поворачиваюсь. Все здесь для меня чужие. Все, кроме него.

Между нами каких-то несколько метров, а на самом деле – мили и мили, годы и годы, и я знаю, папа тоже вспоминает наш дом. Думает ли он о том, как подтыкал мне на ночь одеяло или как кружил маму по кухне под «Обольстительницу», а из духовки поднимался аромат имбирного пряника? Или вырывался, когда ему на запястьях защелкивали наручники, а в памяти навсегда отпечатались перепуганные лица детей?

Слышу жужжание около уха и отгоняю ленивую пчелу. День сегодня прекрасный, просто великолепный. По васильковому небу плывут белые кисточки облаков. Папа кивает. Всего раз. Я отвечаю кивком, делаю к нему шаг, другой… В пересохшем горле комом встают эмоции. Напоминаю себе: я слишком взрослая, чтобы броситься ему на шею. Мы теперь почти одного роста.

Он делает шаг в мою сторону и закусывает нижнюю губу, как будто сам вот-вот заплачет. Гляжу ему в лицо. До сих пор я лелеяла крошечную искорку надежды, что узна´ю его, как маму, но нет… И все-таки мое сердце трепещет от любви. Как я могла думать, что я его ненавижу? Человека, который подарил мне жизнь!