Читаем Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа) полностью

Да, Аркадий знал, что был героем, однако его знание не совпадало со знанием администрации зоны – и, честно говоря, всей зоны, последняя же признавала лишь один факт: во время войны Аркадий был полицаем. Когда немцы вошли в его белорусское село, Аркадию было 15 лет и он не убежал, скорее всего, не смог убежать, в лес, чтобы с первых же дней начать геройски партизанить, а когда ему исполнилось 17 лет, на Аркадия, на этого бывшего не в ладах с грамотой, малость «придурковатого» парня немцы надели форму полицая, дали ему в руки «шмайсер» и велели установить в селе порядок. Чтобы опробовать оружие, он пошел в сторону леса и выпустил несколько очередей (в обвинительном заключении последнее было отражено следующим образом: «сделал выстрелы в сторону партизан»). Через два дня село заняли партизаны и полицайство Аркадия закончилось. Партизаны и не думали наказывать слабоумного мальчика. Однако примерка формы полицая (другого преступления в обвинительном заключении не было описано, так как в селе было всего пять семей, евреев там не было, не было и коммунистов – какие же репрессии должен был осуществить полицай Дудкин, да еще за 48 часов, неизвестно) Аркадию обошлась дорого: слабый и без того его разум, которым он по-детски воспринимал мир, помешался еще больше, он стал выдавать себя за брата, сочинял эпизоды войны и в каждом эпизоде находил свою роль, поэтому он одновременно прорывал и ленинградскую блокаду, и воевал в Сталинграде и на Курской дуге, ну и, конечно же, брал Берлин.

Село жалело его, помнило его двухдневное смехотворное полицайство и то, что он и муравья не стал бы обижать, не то что человека, и играло с ним в эту игру; более того, из милости содержало его как домашнего дурачка и единственную (вместе со старой церковью) сельскую достопримечательность.

Грамоте Аркадий не выучился, но кино любил и после каждого нового фильма сочинял свою маленькую историю, в которой он (а не Сталин или Жуков) являлся главной военной силой Советского Союза. Так и продолжалась жизнь, пока бдительные и всезнающие белорусские пионеры-разведчики, объединенные названием «следопыты», при полной и неуклонной поддержке комсомольского и партийного руководства не нашли его, не разоблачили и не свершили над ним правосудие (формально его задержали не пионеры, отличилась милиция, однако фамилии нескольких пионеров тем не менее оказались в обвинительном заключении Аркадия Дудкина).

С 1972 года Аркадий Дудкин отбывал наказание как предатель Родины и военный преступник.

В том, что советский КГБ из безобидного сельского дурачка сделал предателя Родины, нет ничего удивительного, однако в ответ на настоятельные требования диссидентов (по прибытии в зону мы с братом Дато тотчас присоединились к требованию, поддержанному международными организациями) ежегодно из Москвы приезжала компетентная комиссия, в которую входили асы советской психиатрии (разве стали бы вводить в подобную комиссию кого-либо поменьше академика или профессора, ведь их заключения должны были завоевать доверие мировых ученых?), и эта комиссия неуклонно (любимое словечко коммунистов) устанавливала следующее: Аркадий Дудкин психически нормален, он и при совершении преступления был вменяемым, каковым является и в настоящее время, поэтому требование о его досрочном освобождении совершенно безосновательно, наш народ будет всегда строго спрашивать с предателей Родины и с желающих выдать кровожадного полицая за безобидного мальца.

Именно поэтому 13 мая каждого года, когда грузины зоны отмечали историческую футбольную победу тбилисского «Динамо», одержанную в 1981 году на дюссельдорфском стадионе, завоевание, благодаря героизму Дараселия и Гуцаева, Европейского кубка обладателей кубков, а литовские и латвийские католики молились за здоровье и долголетие римского папы Иоанна Павла Второго, в тот же день того же года чудом спасшегося от двух пуль «Серого волка» Мехмеда Али Аджи, вся зона ждала шести часов вечера. К этому времени заключенные собирались у так называемой «курилки» в ожидании вечного спектакля.

У спектакля был один-единственный участник, этакая барашевская вариация театра одного актера: в первом акте Аркадий, выйдя из барака с палкой в руках, направлялся к зданию администрации, подходил к окнам той самой комнаты, в которой обычно заседала психиатрическая комиссия из великих академиков, и без антракта переходил ко второму акту: неистово бил палкой по стене; а в третьем акте он по-белорусски читал какой-то неизвестный монолог, содержание которого не смогли распознать даже самые знаменитые слависты зоны, Михаил Поляков и Гелий Донской. Видимо, Аркадий на родном языке требовал освобождения.