Читаем Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа) полностью

– У него инфекция, и, возможно, почки не выдержат борьбы с ней, надо быть готовыми к самому худшему, миссис Пейдж.

– Просто Пейдж, или если непременно «миссис», то «миссис ван Вирт», – печально поправила врач.

– О'кей, миссис ван Вирт.

– Я знаю, что у него дорожная страховка, которая ему здесь не пригодится, однако независимо от того, есть у него деньги или нет, сейчас мы за ним присмотрим.

– Большое спасибо.

– Вы сказали, что он бывший заключенный ГУЛАГа, это правда?

– Да.

– Тогда сколько раз я буду дежурной, столько раз потребую у него вспомнить тамошние истории. Разговор пойдет ему на пользу, а мне ночью все равно не спится. Взамен этих устных рассказов я ему хоть одно доброе дело сделаю – не стану требовать заплатить мне, и он сбережет несколько тысяч долларов. Как вы думаете, господин Би согласится?

– Как же не согласится? – воскликнула Ирена. – Лишь бы он сейчас выкарабкался! Ему только дай поговорить…

– Очень хорошо, – сказала миссис ван Вирт. – Начнем через три дня. Возможно, вы меня слышите, – обратилась ко мне врач. – Соберитесь со всеми силами и внимательно выслушайте меня: вам внутривенно ввели сильнодействующее лекарство, поэтому вы не можете разговаривать. Три дня вы будете на грани жизни и смерти. Это ваша война, и вы должны в ней победить. За вами придут и попробуют вас забрать. Не соглашайтесь. В этот момент сделайте над собой усилие и подумайте, что вам нельзя уходить, так как вы задолжали и обязаны расплатиться. Подумайте, какой там долг за вами. Если не найдете ничего другого, то вспомните, что за вами мой должок – вы должны будете рассказать мне все о Дубравлаге и Потьме – я в тех местах родилась. Сейчас мы вас покидаем, лежите спокойно и спите.

– Debt, долг, – подумал я, – вот верное слово. Никуда я не смогу уйти, пока не заплачу долг. Это верно. Да, так и есть, у меня долг, очень большой долг. У моего долга есть даже имя. Его зовут Аркадий Дудкин.

* * *

Как и у всякой книги, своя судьба есть и у моей – она родилась по ошибке.

По элегии древнегреческого реформатора и поэта Солона, жизнь человека состоит из семилетних периодов: в первые семь лет ребенок меняет зубы; во вторые – достигает зрелости; в третьи – у него растет борода; в четвертые – он расцветает; в пятые – создает семью; в шестые – серьезно относится к делу; в седьмые и восьмые – он совершенен; в девятые – начинает слабеть, а в десятые – его смерть уже не будет преждевременной. Мне довелось пережить всего вдоволь, однако, присматриваясь к себе, я убедился в том, что самыми важными семью годами были для меня четырехлетнее ожидание ареста и трехлетнее лишение свободы. Влияние этих семи лет на мою жизнь так велико, что стоит мне познакомиться с новым человеком, будь то грузин или иностранец, как после нескольких слов я непременно принимаюсь объяснять ему, что некогда был политическим заключенным. Любая моя беседа неминуемо сворачивает к этой теме.

Внутренне я сам себе противлюсь. Не нравится мне это: уж слишком несложным получаюсь я человеком. Убеждаю себя: не пристало столько говорить о КГБ, ГУЛАГе, тюрьме и бедах, рассказывая о Древней Греции, о Гомере, Аристофане, Руставели, Бараташвили, Галактионе, футболе, Пеле, Гарринче, Рональдо, компьютере, «Виндоусе», «Макинтоше», айфоне, диете, белках, Аткинсе, углеводах, неправительственном секторе, фондах, об образовании, истории, политике, убийстве Ильи Чавчавадзе, грузинах, путешествиях, Бразилии. Говори о чем угодно, благо говорить умеешь, сдались тебе эта тюрьма, Барашево, Дубравлаг, заключение тридцатилетней давности?

Потому я никогда не писал ни о создании Республиканской партии, ни о следствии, ни об ожидании лишения свободы, ни об аресте на Ведзинской улице в Тбилиси, ни об изоляторе КГБ в ста шагах от моего дома, где просидел шесть месяцев, ни о ростовской, рязанской, потьминской тюрьмах, ни о прозванном «Столыпин» этапе и ни о Барашеве, где я провел три лучших года своей жизни. Говоря «лучшие годы», я имею в виду оба понятия: что это были лучшие годы жизни (ведь я был молод – и что может быть прекрасней этого возраста) и что лучшего периода в моей жизни у меня просто не было – никогда больше не окружали меня такие люди, которых с великим рдением собрал тогда КГБ.

О Барашеве я ничего не писал, хотя близким, конечно же, рассказывал о тамошней воде, климате, ситуации, режиме, особенностях и, что главное, о людях – о моих соратниках-заключенных и о наших неусыпных стражах.

Друзья часто говорили мне: «Ты должен непременно описать истории своего заключения!» Я и сам знал, что должен, но мне все казалось, что еще не время. И, когда в далекой стране, в Мемориальном госпитале Сибли встревоженная женщина-врач заключила, что мне недолго осталось жить и ее заключение ясно отразилось на лицах моих близких, я наконец понял, несмотря на сорокаградусную температуру, что «то самое время» настало.