– Я уже тебе говорила: не думаю, что Сэм придет за нами так скоро.

– Но я действительно чувствую скорбь. По крайней мере, именно так в те моменты это ощущается. Неужели это ничего не значит?

– Значит. – Она вздыхает. – Но не факт, что ты чувствуешь печаль именно Чернокрылого.

– А чью тогда?

– Она может быть твоей, – говорит мама, и в ее взгляде видится привычное разочарование.

На секунду мне кажется, будто из комнаты пропал весь воздух.

– Моей?

– Чернокрылые чувствуют скорбь, потому что пошли против своей сути. И то же самое происходит с нами, если мы не исполняем предназначения.

Я в ступоре. Серьезно, у меня просто нет слов.

– Только Чернокрылые ощущают это намного сильнее, – продолжает она. – Они предали Бога, и это причиняет им невероятную боль.

«Я никогда не смогу вернуться, – вот что Семъйяза думал в тот день. – Я никогда не смогу вернуться».

– Наша же скорбь чуть более изощренная и эпизодичная, – говорит она. Но такое случается.

– То есть ты считаешь, что я чувствую скорбь лишь потому, что мне… мне не удалось выполнить предназначение? – через минуту спрашиваю я.

– О чем ты думаешь в те мгновения, когда это происходит? – интересуется она.

Мне следует рассказать ей о своем сне. О кладбище. Обо всем. Но слова застревают у меня в горле.

– Не помню.

И это правда. Я не помню, о чем думала в те конкретные мгновения, но, скорее всего, это было связано с Такером, моим сном и тем, как помешать ему сбыться.

Я сопротивлялась предназначению.

То есть шла против своей сути.

Значит, это действительно моя скорбь.

7

Неожиданный поход

Когда я на следующее утро выглядываю в окно, то обнаруживаю там полметра снега. Наш двор сейчас напоминает зимнюю страну чудес, которая укутана уютным пуховым одеялом. Но так уж заведено в Вайоминге. За один день лето сменяет осень, и деревья вмиг окрашиваются в красные цвета, белки начинают носиться по лесу, закапывая желуди, а в воздухе повисает легкая дымка от каминов в домах. А затем за одну ночь наступает зима. Белая и безмолвная. И становится чертовски холодно.

Мама на кухне жарит бекон. При виде меня на ее лице появляется улыбка.

– Присаживайся, – говорит она. – Я только что приготовила тебе завтрак.

– Ты такая веселая, – отмечаю я, что кажется мне несколько странным, особенно учитывая наш вчерашний разговор.

– А почему нет? Сегодня прекрасный день.

Я захожу на кухню и вижу Джеффри, сидящего за стойкой с таким же полусонным видом, как у меня.

– Она просто сумасшедшая, – как ни в чем не бывало говорит он, когда я усаживаюсь рядом.

– Я вижу.

– Она объявила, что мы сегодня идем в поход.

Я поворачиваюсь и смотрю на маму, которая переворачивает блины и, черт возьми, насвистывает.

– Мам? – зову я. – Ты не заметила, что за окном идет снег?

– Подумаешь, небольшой снежок, – отмахивается она, посмотрев на меня сияющими глазами.

– Я же сказал, она сумасшедшая, – вставляет Джеффри.

Как только мы заканчиваем завтракать, мама поворачивается к нам с решимостью директора круизного судна, готового устроить незабываемый день пассажирам.

– Клара, помой, пожалуйста, посуду. А ты, Джеффри, загрузи вещи в машину. Мне нужно закончить кое-какие дела, и мы можем ехать. Давайте постараемся собраться к десяти. Нам еще несколько часов идти до нужного места.

– Но, мама, я не могу отправиться в поход на все выходные, – хнычу я.

– Потому что хочешь остаться дома и по вечерам пробираться к Такеру?

– Попалась, – смеется Джеффри.

Кажется, мои ночные вылазки оказались не такими уж и тайными.

– Чур, я спереди! – восклицает брат, и на этом наш завтрак заканчивается.

К десяти часам мы успеваем принять душ, одеться и загрузиться в машину, где тут же врубаем печку на полную мощность. Мама передает мне термос с горячим какао. У нее все еще до безумного отличное настроение. Она включает режим бездорожья и дворники, чтобы очистить лобовое стекло от снега, а затем, подпевая радио, выруливает на шоссе в Джексон. И едет до «Розовой подвязки».

– Клара, твой выход, – с озорной улыбкой говорит она.

Я в замешательстве смотрю на нее.

– Сходи за Анджелой. Скажи ей, чтобы собрала вещи на выходные.

– Она в курсе? – спрашиваю я. – Знает, что мы собираемся в безумный поход, несмотря на снег?

Мамина улыбка становится шире.

– На этот раз Анджела ничего не знает. Но у меня такое чувство, что она не откажется от поездки.

Я подхожу к театру и стучу в двери. Мне открывает мама подруги. Ее темные глаза устремляются за мою спину к маме, которая вышла вслед за мной из машины и направляется к нам. На секунду мне кажется, что Анна Зербино сейчас упадет в обморок, потому что на ее лице появляется странное благоговейное и в то же время испуганное выражение, и ее рука невольно поднимается к золотому крестику, висящему на шее. По-видимому, Анджела рассказала ей, что у всех членов нашей семьи в венах течет ангельская кровь, а по опыту Анны Зербино такие люди внушают страх и требуют поклонения.

– Привет, Анна, – говорит мама своим самым милым, ласковым и доверительным голосом. – Я бы хотела забрать вашу дочь на пару дней.

– Это все связано с ангелами? – шепчет та.