Этой ночью я не могу уснуть. И даже не уверена, хочу ли этого. Я пялюсь в потолок, наблюдая, как по нему скользят тени от колыхающихся за окном деревьев.

Около полуночи звонит телефон. Я жду, что кто-нибудь поднимет трубку, но этого не происходит. Интересно, где Билли? И когда вернется папа?

Телефон все продолжает звонить, поэтому я спускаюсь на кухню, беру трубку и смотрю на номер.

Но на экране светится: «КЛАРА».

Что?

Мне звонят с моего же телефона.

Я поднимаю трубку, и тут до меня доходит, кто это.

– Алло?

Но в ответ лишь молчание.

– Алло? – повторяю я через несколько секунд.

– Здравствуй, птичка.

Так странно слышать голос Семъйязы и не ощущать при этом его скорби. Словно ты ведешь нормальный разговор, болтаешь с обычным человеком, с которым не нужно опасаться за свою жизнь или гадать, утащит ли он тебя в ад. Очень странно.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю его я.

В ответ снова повисает тишина.

– Что ж, было приятно поболтать с тобой. Но завтра мамины похороны, так что мне пора… – И я начинаю убирать трубку от уха.

– Что? – доносится до меня потрясенный голос.

Он явно ничего не знал.

– Пожалуйста, – говорит он с искренним отчаянием. – Что случилось?

– Ты ведь знаешь о правиле ста двадцати лет?

Он громко выдыхает.

– Так вот сколько ей было? Я знал, что она близка к этому возрасту, но… мне трудно отслеживать человеческое время. Когда это случилось?

– Три дня назад.

Я чувствую вспышку гнева, и меня это радует. Любая эмоция сейчас приятнее сокрушительной печали, которая окутала меня.

– Теперь ты уже никогда не сможешь причинить ей боль.

Снова повисает тишина. И мне даже кажется, что Семъйяза повесил трубку, но потом он говорит:

– Я не почувствовал, что она ушла. А должен был почувствовать.

– Может, вы были не так уж и сильно связаны.

– Ох, Мэг, – говорит он.

И это становится последней каплей. Семъйяза не имеет права горевать. Он плохой парень. Он пытался ее убить. Хотел отправить нас с ней в ад. А значит, не заслуживает моей жалости.

– Когда ты наконец успокоишься? – взрываюсь я. – Мою маму звали не Мэг. И что бы у вас с ней ни было, это произошло давным-давно. Она не любит тебя. Никогда не любила. И всегда была предназначена для другого. С момента своего рождения. И ты ничего не можешь с этим поделать, потому что она умерла.

Кажется, от этого слова на «у» даже воздух звенит. Я ощущаю чье-то присутствие у себя за спиной. Это Билли. Она обхватывает мои плечи, помогая удержаться на ногах, а я даже не заметила, что меня шатает. Забрав у меня трубку, она завершает разговор.

– Ну, теперь мы знаем, почему он будет злиться на тебя на кладбище, – глядя на меня, говорит она и качает головой. – Но мне было бы спокойнее, если бы ты не задирала Чернокрылого.

А потом, даже не спросив моего желания, провожает меня в спальню, ложится рядом со мной на кровать и поет мне тихую песню, словно я маленький ребенок. Мотив сливается с воем ветра на улице, и я засыпаю, так и не выпустив ее руки.

20

Почтить память

Есть множество моментов, к которым видение меня не подготовило. Например, к тому, как будет выглядеть неподвижное, восковое тело мамы в гробу. С огромным количеством косметики. Мама редко пользовалась чем-то, кроме туши и блеска для губ. А в гробу она напоминает раскрашенную куклу. Да, она красивая. Умиротворенная. Но не похожа на саму себя. На нее тяжело смотреть, но еще тяжелее отвести глаза.

Не подготовил меня сон и к толпе людей, которые проходят к гробу, чтобы проститься с мамой, а затем непременно хотят поговорить со мной. Это напоминает какой-то жутковатый свадебный прием. Там тоже все сначала идут к молодоженам, а затем здороваются с семьей. Вот только на свадьбе не говорят о раке, а здесь все считают, что мама умерла из-за него.

– Зато ей сейчас уже не больно, – говорят они, похлопывая меня по руке. – Она в лучшем месте.

Ну, хотя бы это правда.

А еще я не готова к самим похоронам. Вернее, к отпеванию. Я сижу рядом с Джеффри и Билли в нескольких шагах от мамы. Папа так и не объявился, из-за этого я чувствую себя преданной. «Он должен быть здесь», – думаю я, хотя и знаю, что он в лучшем месте. Причем буквально. И рядом с ним мама.

– Он ведь с мамой, да? – спросила я Билли сегодня утром, когда она заплетала мне волосы в длинную косу, которая продержалась весь день. – И пробыл с ней все это время?

– Думаю, да. На самом деле похороны не лучшее место для ангелов, малыш. Появление твоего отца только растревожило бы всех. И он это знает. Так что будет лучше, если он останется в стороне. Кроме того, он помогает твоей матери с переходом.

Зато в церкви появляется Такер. Он подходит ко мне с потерянным видом после службы и, остановившись прямо передо мной, складывает руки на груди. Я смотрю на его подбитый глаз, на порез на щеке, на сбитые костяшки пальцев.

– Я здесь, – говорит он. – Ты ошиблась. Я здесь.

– Спасибо, – благодарю я. – Но не ходи на кладбище. Пожалуйста, Такер. Не ходи. Там будет Семъйяза, и он злится на меня. А мне не хочется, чтобы ты пострадал.

– Я хочу быть там, – протестует он.