Трудно сказать, чем кончилось бы все это побоище, – ибо обе стороны подкреплялись все новыми и новыми бойцами, – если бы некоторые из наиболее спокойных профессоров не обратились к своим с речью, убеждая их, что подобное нападение на дом королевского слуги вызовет лишь гнев государя и строгое возмездие. И слова их подействовали, тем более, что самые смелые из нападавших были уже отброшены или переранены, а чехи, к тому же, превосходили их численностью.

Студенты начали отступать, и толпа стала таять. Убитых, к счастью, не оказалось; зато раненых более или менее тяжко было много, а среди них и Иероним, получивший один удар в плечо, а другой в ногу. Вок, по своему обычному счастью, остался цел и невредим.

Вне себя от ярости, с шишкой на лбу и синяком под глазом, вернулся Гюбнер домой, поклявшись выместить полученную обиду на невестке, сообщнице негодной Марги.

Но бедная Луиза не слышала этих угроз и проклятий. Узнав о случившемся от одной из служанок, она упала в обморок и лежала без чувств, когда возвратился профессор. Ее беспомощный вид почти убедил Гюбнера в невиновности Луизы и, во всяком случае, принудил его отложить до следующего дня всякое с ней объяснение.

В течение нескольких дней только и разговоров было в Праге, что про романическую свадьбу племянницы Гюбнера, да про нападение на дом пана Змирзлика.

Король был недоволен и выбранил Вока за вызванное им столкновение; [42] но его обычная слабость к своему любимцу одержала верх, и забавный рассказ о ночном приключении привел Вацлава даже в веселое настроение духа, хотя он все-таки обнародовал повеление, грозившее суровым наказанием всякому зачинщику столкновений и общественных смут.

Относительно, в городе было все спокойно. Чехи и немцы избегали друг друга; к тому же последние так были заняты переговорами по поводу голосов в университете, что всякое иное дело считали уже второстепенным.

Профессор Гюбнер был болен. На следующий день, после катастрофы, не успел еще он поговорить по своему с невесткой, как к нему явились Лейнхардты, отец и сын. Оба они не помнили себя от ярости и обвиняли Гюбнера в непростительной слабости к такой негодной, легкомысленной девушке, которая его же обесчестила, заставив изменить данному слову. Гинц особенно был вне себя, и это столкновение приняло такие размеры, что расстались они врагами; сам профессор заболел разлитием желчи.

Чтобы дать время всему успокоиться, Милота с женой, по совету Змирзлика, уехали на несколько недель из Праги в их имение.

Глава 11

Свадьба Ружены должна была быть в апреле, тотчас после Пасхи. Так как пост воспрещал большие празднества, то молодая девушка вела довольно замкнутый образ жизни, хотя в виду прибытия короля в Прагу и была представлена ко двору.

Вацлав был поражен красотой Ружены и милостиво ее принял, а королева София очень заинтересовалась ею, обласкала ее с чисто материнской нежностью и допустила в свой интимный круг. Часто брала она с собой Ружену, когда ездила, по воскресным и праздничным дням, в Вифлеемскую часовню слушать проповеди своего духовника Гуса.

Восхищение Ружены доблестным служителем алтаря росло изо дня на день; его избрала она в духовные отцы и относилась к нему с полным доверием.

Всем сердцем следила она за речью проповедника, когда, исполненный горячей веры, он провозглашал слова Христа и выставлял их светлую ясность и великий смысл, не требующий никаких людских пояснений, или горько осуждал тщеславие тех, чей долг был преподавать истины писания, а они зарывались в софизмы и искали не блага христианства, а лишь собственной выгоды или удовлетворение страстей своих. Восторженно рисовал Гус образ такого священнослужителя, каким он должен был бы быть: целомудренным, бескорыстным, кротким, самоотверженным и любвеобильным, как сам Божественный учитель их; затем, он строго сравнивал этот свой идеал с алчным, напыщенным, задорным и одержимым всеми пороками духовенством, осмеливавшимся в одежде Господней, с руками, запятнанными стяжанием и кровью, отправлять Божественные таинства.

Но если все, искавшие добра и жаждавшие послушать чистое евангельское слово, приливали в Вифлеемскую часовню, так что толпа стояла и на улице, тот, кто чувствовал себя задетым словами Гуса и видел пороки свои обнаженными, таил обиду и питал к нему все возраставшую ненависть.

Благодаря стечению обстоятельств, вифлеемский проповедник занимал положение исключительное, значение которого не сознавал только он сам, по своему искреннему смирению.

Его друзья и почитатели, на всех ступенях общественной лестницы, насчитывались тысячами; но росло также и число его врагов, и высшее духовенство с завистью смотрело на этого скромного служителя алтаря, которого только его знание и достоинства ставили во главе чешской церкви.