Читаем Свечка. Том 1 полностью

Я думаю, что я сейчас умру, и вот почему я так думаю: потому что, когда там, в (на) Ахтубе, я умирал (тонул), я увидел то же самое, что сейчас увидел… Кино. Без названия и титров. Я знаю, что оно есть, давно снято, но я не хочу его смотреть, поэтому, как только оно было снято, засунул пленку на самую дальнюю полку своей памяти, забросил в пыль и паутину, чтобы забыть навсегда, но время от времени появляется непонятный злой киномеханик, забирается туда, заползает, вытаскивает, сдувает, посмеиваясь, пыль, вставляет в проектор и начинает крутить… А я сижу в зале один и смотрю… Но тогда я был не один, а с Алиской, я вообще люблю с ней в кино ходить, точнее – любил, когда она со мной любила – ходить на детские сеансы, но это доставляло и неудобство, в том смысле, что если за тобой, здоровым дядей, ребенок сидит, то как он из-за твоей плешивой башки экран увидит? Хорошо, что рост у меня ниже среднего, и то приходится в кресло вжиматься, ты уже не сидишь, а лежишь, полулежишь, и сам мало что видишь, и шея потом болит, а что сделаешь – ребенок; а тут, значит, бабища здоровая в огромнейшей шляпе, и хоть через два ряда сидит, а ничего не видно, я же вижу, как Алиска тянет шейку, а пересесть некуда – сеанс детский, зал битком. (И ведь одна пришла, без ребенка, ненормальная!) Наверное, наверное – да, мне самому надо было к ней обратиться, но я хотел как лучше, а получилось хуже, я это и тогда про себя знал: когда хочу как лучше, получается всегда хуже, знал, но в очередной раз забыл и предложил Алиске подойти «к тетеньке» и попросить ее снять свою шляпу; нужно было, конечно, самому, а я переложил эту нелегкую ношу на хрупкие Алискины плечи, хотя в свое оправдание скажу, что я совершенно не знал, как к той бабище обратиться, я тогда еще не решил проблему обращения одного человека к другому в масштабах всей страны, и потом – слово «снимите» из уст мужчины всегда звучит несколько двусмысленно: «Женщина, снимите шляпу», так? Ну, пожалуйста – «пожалуйста», только это мало что меняет, да и не помогло бы там никакое «пожалуйста», и от безвыходности я свалил всё на Алиску, не понимая, что для нее это еще более невыполнимая миссия. Алиска посмотрела на меня удивленно и пошла по ряду (мы сидели недалеко от края), пошла и вернулась, и снова смотрит удивленно. Я шепчу: «Ну что ты, Алисуш, подойди и скажи: “Тетенька, пожалуйста, снимите шляпу, а то нам с папой не видно”». (А было ей тогда лет шесть.) Она снова пошла и снова вернулась. И в третий раз – как в сказке, только это была совсем не сказка, это уже кино начинается, мое кино, без названия и титров: Алиска смотрит на меня, смотрит и вдруг размахивается и бьет меня по щеке, да так громко, так звонко, что все в зале слышат, однако не это самое страшное – самое страшное то, что мне больно, очень больно, так больно, что хочется за щеку схватиться и заойкать, но нельзя – все вокруг смотрят, и я улыбаюсь притворно и спрашиваю: «Что случилось, Алисуш?» – а она отвечает громко и четко: «Я тебя ненавижу», и это не просто слова, в глазах и правда – ненависть, сплошная ненависть. Тогда в (на) Ахтубе мне это кино первым прокрутили, и я подумал, что умираю, но не умер, значит, и сейчас не умру, правда, потом было второе кино, и я пожалел, что после первого не умер…

Женщина в черном: Скажите, Золоторотов, вы когда-нибудь видели эту женщину?

Я: Нет.

Женщина в черном: Скажите, Золоторотов, вы когда-нибудь видели эту девочку?

Я: Нет.

Вру и не краснею, вру и не краснею!

Женщина в черном: Прочтите и подпишите.

Я: Я ничего не буду читать и ничего не буду подписывать.

Женщина в черном: Вас кто-нибудь научил так отвечать?

Я: Нет, то есть да. Научил. – Всё, шея мокрая…

Женщина в черном: Кто?

Я хочу произнести его фамилию громко и отчетливо, как только что произносил слово «нет», но почему-то делаю это практически шепотом, видимо, фамилия такая, ее лучше шепотом произносить.

Я (шепотом): Евгений Георгиевич Цышев.

И тут на моих глазах с женщиной в черном происходит метаморфоза странная и страшная: она стоит, как стояла, и смотрит из-за черных очков, как смотрела, но шея ее вдруг начинает раздуваться, на ней выступают тугие толстые жилы и угрожающе набухают синей кровью трубки вен, а на ее запорошенном пудрой лице проступают багровые пятна. Я знаю, что надо делать, чтобы это остановить – надо не смотреть на нее, и я не смотрю – поворачиваю голову и смотрю на трех богатырей, но и они переменились: они теперь не три богатыря – богатыри не могут быть такими растерянными, а Илья Муромец просто жалок – голова обвязана, кровь на рукаве – Щорс в период отступления. Щорс и два его замполита. – Но замполит, кажется, бывает только один? – А у Щорса два! Я слышу, как женщина в черном громко протяжно выдыхает. Кажется, теперь можно снова смотреть, и я осторожно поворачиваю к ней голову. Почти никаких следов, если не считать красных пятен на шее. Надо что-то ей сказать, надо чем-то ее занять, отвлечь, тогда и это пройдет.

Я: Я не буду отвечать на ваши вопросы до тех пор, пока здесь не появится мой адвокат.