Наступила ночь, когда Дайджен, пошатываясь, вышел из подземной камеры. Капюшон скрывал его лицо от посторонних глаз, когда он спешил покинуть храм. Поэтому никто из священников не заметил его отрешенного лица и не стал гадать, чем оно вызвано. Некоторое время Дайжен бродил по темным улицам, почти не осознавая, где находится. Он чувствовал себя моряком, выброшенным на берег бушующим штормом, но вместо ветра и волн потусторонние силы били его, пока он укрывался в кольце крови. Казалось, что это испытание может закончиться только его гибелью, но каким-то образом он выжил. Нечто боролось со своим хозяином в темной комнате, и этот поединок едва не лишил Дайджена рассудка. Невидимые силы были настолько мощными, что воздействовали на его разум, как физические удары. Каждое нападение с той или иной стороны было агонией, хлопаньем всепроникающей боли, от которой он терял сознание и его тошнило.

Когда схватка наконец утихла, Дайджен почувствовал глубокое беспокойство. Он всегда считал Пожирателя всемогущим – неизбежным властелином мира. Однако в этой темной комнате он только что ощутил, что власть его хозяина поставлена под сомнение. После резни в храме Карм он не верил, что такое возможно. Для него Карм была божеством для слабаков, дарующим лишь бесполезные дары. Никто из ее последователей не мог обмануть смерть, колдовать или воспламенять разум людей. Однако какая-то сила помешала его хозяину, и Дайджен был уверен, что это богиня.

Размышляя о важности произошедшего, Дайжен задался вопросом, так ли уж бессилен Карм, как он предполагал. Возможно, богиня просто выжидала время и скрывала свою силу до подходящего момента, чтобы нанести удар. Эта Йим – не просто раздражитель, подумал он. Она должна как-то угрожать моему хозяину. Дайджен не мог представить, как смертный может это сделать, но в своем выводе не сомневался. Это делало уничтожение Йим еще более неотложным.

Дайджен переключил свои мысли на эту тему. В этой комнате он узнал мало полезного, ибо все наставления, которые давал ему хозяин, были неясны и затуманены. Ненависть Пожирателя к Йим была ярко выражена, но представление о ее местонахождении сводилось к беспорядочным фрагментам. Дайджен вспомнил горы, видневшиеся сквозь ночной туман. Он решил, что они находятся в Аверене, поскольку именно туда направлялась Йим. Другие образы, возникавшие в его сознании, растворялись так же быстро, как дым на ветру. Одна сцена возникала и исчезала с такой частотой, что ее кусочки застряли в памяти Дайджена. Горы. Здания. Он подумал, что одно здание могло быть обнесено стеной. Другие строения были меньше и располагались вокруг него. А рядом лежало что-то большое и яркое – возможно, озеро. Дайжен решил, что эта сцена указывает либо на место, где скрывается Йим, либо на цель ее путешествия.

Это было не так уж много, но это было все, что у него было. Дайджен направился к тавернам в квартале Аверен. По дороге он придумывал свою историю. Это будет видение, дар богини. Он перескажет разрозненные образы, которые видел, и скажет, что они намекают на то, где он может найти своего давно потерянного ребенка. Дочь по имени Йим. Набравшись терпения, я найду того, кто узнает место, которое я ищу. Дайджен уже представлял себя в седле нового коня и скачущим вперед, чтобы вернуть расположение своего хозяина.

<p>15</p>

После погребальной церемонии Cарфа было принято пировать, чтобы отметить его подвиги. Хонус считал, что жареный фазан – это форма, но не суть этого обычая. Он чувствовал, что праздновать нечего, и не мог заставить себя простить Гатта, даже если бы это сделала Йим. Он знал, что это его вина, но это знание не поколебало его сердце. Хонус только клевал еду, его аппетит был испорчен недовольством. Неприязнь к Гатту не была его источником. В то утро он чувствовал себя благословенным, и это благословение было отнято.

Хонус был зол, но не знал, куда направить свой гнев. Уж точно не на Йим. Она смотрела на него с такой любовью и печалью, что было больно смотреть в ее глаза. Она, так ловко обманувшая его, стала неспособна скрывать свои чувства. Они были очень сильными, и Йим казался измученным ими. Каждый раз, когда она смотрела на его лицо, она вела себя как птица, крадущая еду у кошки – осторожно и нерешительно, но при этом движимая нуждой. Ее очевидные мучения были одновременно и жалкими, и восхитительными. Хонус задумался, чем бы он мог смягчить ее страдания, но сомневался, что это возможно.