Читаем Суворов полностью

«Пехота поступала с великою субординацией, — добавил он в рапорте 19 февраля, — и за то я с нею помирился… В Рахове мне удалось самому, так сказать, взять корчму драгун. Саввинской обоз взят весь… Большая часть пехоты выехала из Рахова на (отбитых у неприятеля) конях… вся моя конница ими поправилась. Обоз и пленные меня весьма обременяли». Из отряда Саввы, «может быть, пропала половина, потому что пехота отыскивала укрывшихся в строениях и обороняющихся скалывала, а всего ушло к пулавцам и Краснику человек 50, да за Вислу нечто убралось». Савва Цалин-ский бежал, но погиб от смертельной раны в бою 13 апреля.

Суворов воздал особые почести капитану Суздальского полка Панкратьеву, который в день боя в Рахове подвергся атаке главных сил Казимира Пулавского на своем посту в Краснике. 100 суздальцев в 9-часовом бою за двое ворот и пролом, сделанный поляками в стене, отстояли Красник и заставили войско Пулавского бежать. Тем самым пулавцы спаслись от Суворова, мчавшегося на помощь Краснику, посадив пехоту на коней. «Сомневаюсь, — рапортовал Суворов о силах обоих полков конфедератов, — чтоб их всех более 1000 было… Если пенять на меня, что я зашел в горы (к Ландскроне), то как мне не пенять, что (другие командиры) их подпустили из Ченстохова и Великой Польши»?! (Д I.228–230)

Александр Васильевич сочувствовал хорошему офицеру Панкретьеву, который «недавно, по так называемой у офицеров безкуражице, что множество младше его выходили в майоры», подал прошение об отставке. Он сам был хорошо знаком с «бескуражицей». Лишь к сороковому дню рождения, 13 ноября 1771 г., генерал-майор получил, с сопроводительной запиской Веймарна, свой первый орден святой Анны (высланный ему с запиской графом Паниным еще в сентябре). Очень красивый (красный эмалевый крест на золотой вязи) орден был возложен на полководца «по воле всемилостивейшей государыни, награждающей особливую к службе Отечества ревность» (Д I.168; П 14). И — ни слова о победах, ни отклика на планы умиротворения Польской земли…

Напрасно Суворов с начала 1771 г. твердил о наращивании сил конфедератов и губительности политики командиров воинских частей, превратившихся в магнатов и в соперничестве между собой блещущих ложной отчетностью. Он прямо писал Веймарну: «Ныне же бунтовщики просто сказать подерзновеннее и избалованы, а сильнее против прошлогоднего почти вдвое, то есть прошлого года около сего времени было их везде всех на все тысячи две-три, а ныне тысячи четыре или пять». Разгромить их с малыми силами русских «уже мудренее» (Д I.249).

Веймарн не откликался на призывы Суворова активизировать борьбу с конфедератами. Командующего в Варшаве вполне удовлетворяла оборонительная тактика, в которой он не хотел ничего менять даже под угрозой усиления конфедератов. Разрозненность русских бригад и полков, командиры которых не стремились координировать свои действия, устраивала Веймарна в высшей степени. Война шла, русская военная администрация управляла поместьями конфедератов, войска брали законную добычу, львиная «государева» доля которой стекалась в Варшаву; государыня время от времени награждала за легкие победы над бунтовщиками; лояльные паны были щедры, а польки — как всегда прекрасны: чего было еще желать? На судьбу разоряемого войной народа Веймарну, как и панам, было наплевать.

Конфедератам тоже было неплохо: они были окружены героическим ореолом борцов за веру и отечество, купались в пламенной любви патриотических женщин и забирали себе все, что хотели, а от набегов отдыхали в укрепленных монастырях и на своих всем известных базах, которые русские войска отчего-то не трогали… Не все мечтали принять героическую смерть, но ведь никто не ждал, что паны будут искать ее в бою. Лихой конь всегда готов был унести польского витязя подальше от страшных русских штыков. Утомившись бежать, можно было тихо и мирно сдаться в плен, уехать в свое поместье, укрепить здоровье, а там, глядишь, собраться на новые «подвиги».

Словом, все были довольны, кроме простонародья, до которого никому не было дела. Оно привычно страдало, т.к. видало и не такое. Никто не хотел «раскачивать лодку», кроме Суворова, полагавшего, что армия, призванная защищать «обывателей», своей функции в Польше не исполняет. Помочь Александру Васильевичу могли только пылкие французы — и они помогали воистину «от души». Всю страну будоражили слухи о грандиозных планах Дюмурье, способных нарушить удобное всем течение полувоенной жизни.