Читаем Суть острова полностью

Посетитель гуляет по улице, мною написанной, заходит в дом, мною созданный, подходит к стене, на которой прикинулся двухмерным пресловутый этот пень-муравейник, осматривает его, позевывая, и идет дальше. Весь город к его услугам, можно выйти, а можно продолжить путешествие. Это вам не стрелялки-бродилки в тупых подвалах, не вздумайте спутать! Это Город, созданный «человекусом творящим»! Всякая деталь в нем — творение, любая ремесленная поделка — ничуть не халтура, а элемент более общего творения, пусть и несоразмерная с общим по размаху, но равно созданная с любовью и тщанием. А умрет человек — Город не пропадет и не застынет, нет! Рано или поздно появятся сподвижники и сочувствующие, которые захотят добавить в этот Город что-нибудь свое — дома, изображения людей и животных… Почему нет, если первотворец предусмотрел подобное!? Предусмотрел: всяк, разделяющий данный концепт первотворца и согласный соблюсти некий набор основных правил, вправе поселиться в этом городе, творить на его просторах. Конечно! Эклектика? Общие принудительные правила? Ха! И еще раз ха! Зайдите в любой из великих музеев мира: разве не эклектикой забиты они под потолок? Разве не соседи по зданию или этажу все эти микеланджело и эндиуорхолы? Но живут ведь и друг другу не мешают. А города? Париж, Лондон, Бабилон? Разве эти населенные пункты не есть совокупный результат усилий миллионов и миллионов жителей, творящих и разрушающий каждый свое, кто во что горазд, но по неким общим правилам, позволяющим уживаться? Никакой сумасшедший, или там, эпатажник, не сумеет возвести дворец или шалаш посреди Президентского проспекта, на его проезжей части. Никто не строит мост вдоль по течению, у каждого жилого дома должен быть вход и какой-нибудь адрес. Никто не сможет долго платить в магазинах дукатами и фунтами, если там в ходу только талеры… И так далее. И в то же время, в Бабилоне далеко не все сплошь дворцы да парки с музеями: есть и пустыри, и безликие каменные коробки, и граффити, и помойки, и иные уродства, которые также, и по праву, зовутся Бабилоном. Вот и в моем Городе, растущем со мною и без меня, будут творить другие творцы, заполнять его дворцами, сортирами и сараями, сажать цветы и мусорить… Правила моего Города просты и естественны: делай что хочешь и как хочешь, но твоя свобода не должна ущемлять и беспокоить чужую.

А пожелают если свои законы установить, дабы не жить по чужим — пусть строят собственные города и вселенные, либо живут в пустынях.

Разве это не творчество, и разве это не свобода творчества?

Я хочу строить мой Город, что означает — я хочу жить и творить. Те небольшие камешки, заложенные мною в первый из фундаментов первых строений, слишком ничтожный результат, чтобы об этом можно было бы вещать вслух, но они — уже есть, и я о них знаю. И Шонна знает, но ей не очень-то интересно, она вся в собственных делах и проектах. И отец в своих. А я — тоже в своих, но не в моих. У меня работа и я должен ее исполнять. Поезд пришел вовремя, в девять утра, но встреча назначена мне на четырнадцать часов ровно, и я решил поболтаться по городу, побродить по великолепным Иневийским музеям. Наши — лучше, конечно, однако это не повод снобствовать да игнорировать остальное, не столичное. Молина, сестричка, потребовала, чтобы я сразу же приехал к ним и у них остановился на время командировки, но я соврал, что совещания пойдут с самого утра, поэтому до начала вечера я предоставлен себе и своим профессиональным обязанностям. После музея, который мне и на четверть не удалось обежать, я вознаградил себя плотнейшим завтраком из здоровенного куска запеченной в грибах индюшатины, затем во мгновение ока вселился в скромный трехзвездочный отельчик на улице «Ранеточки», не преминув полюбопытствовать у портье, почему улице досталось такое смешное название, принял душ, побрился, сменил рубашку и галстук… А до совещания — ого-го еще! — два часа времени и пешего хода на десять минут.