Читаем Суть острова полностью

Осень в Бабилоне чище, строже зимы и бесконечно красивее. Кленовый красный листище — шлеп крылами! и прилип к ветровому стеклу справа, напротив пассажирского сидения. Здоровенная такая бабочка, в две моих ладони, мне даже сметать его со стекла показалось жалко, раз не мешает обзору. «Сиди, отдыхай, — говорю, — со мною покатаешься» … Но — нет: сдернуло его на повороте и унесло куда-то. Даже усилившийся дождик меня сию секунду не достает, не раздражает, а как бы наоборот… Дома все более-менее, на работе — пока без приключений и нервотрепки, если не считать пролитых ведер чернил и пота, матушка здорова, отец в относительном порядке, если не врет… Во всяком случае, номер телефона по-прежнему помнит и голос трезвый. То есть, состояние духа у меня ровное, и я, разбавив легкую меланхолию легкой же улыбкой, готов был бы часами кружить на моторе в бабилонских сумерках, подрезать и давить колесами дождевые спелые колосья… Но всегда на пути этому случается помеха: либо настроение быстро заканчивается, либо маршрут, либо дождь. А чаще — самые сумерки: слишком уж они мимолетны. Фонари постепенно, словно бы спросонок, зажглись навстречу ночи, прохожих мало, до зимы далеко. Отца я не сразу узнал: стоит в условленном месте мужичок в легкой курточке, кепка с коротким козырьком, зонт в руке…

— А где, — думаю, — папахен?

Вдруг мужичок зашевелился, очки протирает в мою сторону… А это он и есть! В очках. Ну дела. То есть, он явно так и не запил с момента нашей последней встречи и даже приоделся как-то… по-человечески. Ни дать ни взять — малоимущий пенсионер, не мот, и не кутила, но и не голытьба… Я моментально сориентировался и, вместо того, чтобы прятать себя и его от дождя и глаз людских в личном моторе, повез его, будто бы так и собирался с самого начала, в кофейню, но не в ту, где я ворковал с госпожой Лесси из универсама, а в другую, попроще и подемократичнее.

Мотор я успел закрыть, а зонтик-то в багажнике, ну, мы вдвоем под отцовским — хоть он и, прямо скажем, не вполне зонт… — благополучно добрались до кафешки, благо идти было всего метров тридцать. Да… черт побери… Время… Он идет, такой (зонтик я перехватил), пониже меня ростом, заметно поуже в плечах, седой, сутуловатый… А ведь когда-то я за его руку цеплялся и она, такая громадная, едва помещалась в моей ладошке…

Там мы заказали чаю по полной программе: горячее молоко, черный особый чай, пузатые уютные чашки…

— Есть будешь, пап?

— По вечерам стараюсь не есть, желудок…

— Тогда и я не хочу.

Беседуем, а беседа-то не клеится. Да, у каждого все «окей», все из нас здоровы, никто ни в чем не нуждается… И чувство неловкости, еще с телефонного разговора, никак не хочет меня покидать. А у меня с собой уже была сотовая трубка, снабдили от работы, как весьма ценного сотрудника. Ладно, — думаю, — следует быть логичным. Отлучился на минутку и прямо из туалетной кабинки звоню домой:

— Але, Ши? Птичка моя, как дела?

— Ура, Ричик, ты где? Я уже детей укладываю. Почему так поздно?

— Я с отцом. Нет, все окей, просто встретились, без насущных проблем. Дети спят, или еще нет?

— Укладываю. Элли баиньки, а Жан без сказки не засыпает. Так ты когда будешь?

— Скоро. И не один, с отцом. Короче, пирожных я сам куплю, а ты чаек, то, се…

— Ой-й-й, Ри-и-ичик…

— Все, моя крошка. Едем. — Черствость и бездушие — это весьма ценные мужские привилегии семейной жизни, если, конечно, ими не злоупотреблять. Повздыхает — и примет как надо, нечего тут хныкать. Если же только и делать, что «подстилаться» под женские чаяния и капризы, то никакого житья не будет, а тем более уважения, со стороны тех же мам, жен, сестер и дочерей. Природа «евина» такова. Тем более, что мои Богом данные женщины: Шонна, матушка и даже цветочек-лепесточек Элли, — преотлично знают-понимают, когда можно ныть, пилить, капризничать, выпрашивать, настаивать на своем, без малейшего риска грозы и отказа с моей стороны. Положено им быть такими время от времени, а мне положено — всячески их ублажать, да терпеливо сносить любые глупости. Всячески, любые — но не всегда. В балансе интересов сторон — залог счастливой семейной жизни.

Между прочим, отец довольно сильно изменился к лучшему: я смотрю, как он говорит, пьет, улыбается… Зубы у него новые, вот в чем дело. Понятно и заметно, что «благотворительные», наидешевейшие, из пластмассы, но все-таки совсем иное дело, чем гнилая дырина с грязными пенечками. Хотел было похвалить, да постеснялся, очень уж фальшиво бы получилось. Сообщаю папахену, что едем ко мне, продолжать чаепитие, а он — ни в какую! Нет и все! И подарков он-де внукам не купил, и печенка со спиной у него ноют именно сегодня вечером… Но все же таки вышло по-моему: а иначе какой же я детектив, если не умею вовремя убалтывать собеседника, склонять его к своей точке зрения…

Мы приехали — дети спят. Как только отец понял, что спят, так у него словно гора с плеч: приободрился, даже оскалился пару раз.