Читаем Суть острова полностью

Пятнадцатипроцентный пакет акций он купил одним махом, и не на бирже, разумеется, но по тщательно согласованной сделке между ним и предыдущими владельцами. А предыдущие собственники — семейство Маротта — были потомки основателя банка, Джузеппе Маротта, эмигранта с итальянского юга. Как это водится среди горячих и темпераментных южан, потомки преизрядно расплодились к третьему колену и оказались неспособны ужиться между собою, либо хотя бы притереться друг к другу для совместного ведения дел. Младшая ветвь сохранила у себя двенадцатипроцентный пакет, а старшая продала свои пятнадцать процентов Сигорду и выручила за них почти полмиллиарда талеров, если точнее — четыреста восемьдесят четыре миллиона, включающие в себя двадцать пять миллионов «премии» за единовременную продажу. Минус неизбежные подоходные налоги, но они уже Сигорда не касались, это были проблемы физических лиц из семейства Маротта, на которых оформлялись итоговые бумаги. Сигорд очень колебался перед сделкой, не зная на что решиться: «Домом» своим вложиться, либо тоже прикинуться физическим лицом?.. Выбрал второй вариант, хотя он обошелся ему в лишнюю сотню миллионов, которые пришлось пожертвовать на законной основе фискальным органам: налоги, сборы, подати… Но зато — надежнее, когда капиталы диверсифицированы, разложены по разным, так сказать, карманам. Пятнадцать процентов — много это или мало? Чтобы целиком контролировать банк, особенно если он невелик и львиная доля акций не распылена по миллионам мелких владельцев, но сосредоточена в руках нескольких группировок — мало. А Сигорд и не стремился к тотальному контролю, ибо не знал глубоко банковского дела и знать не собирался. Однако, он теперь был крупнейшим отдельным акционером и слово его отныне весило очень много. Достаточно сказать, что его предшественники ежегодно ставили в совет директоров трех членов из девяти, редко двух. Одним словом, с точки зрения клиента, взаимоотношения с банком для него отныне напоминали шелк, который, как известно, ткань очень качественная, красивая, гладкая и удобная. Сигорд, верный своему когда-то данному слову, и для Яблонски купил пакет в триста тысяч акций, на общую сумму девять миллионов талеров.

— Ну что вы опять всякую чушь мелете, Сигорд! Как будто бы эти ничтожные кроения могут иметь для меня хоть какое-нибудь значение! Как вам не стыдно!

— А чего мне теперича стыдиться, с эдаким-то бумажником? Нет, погоди, ничтожные… Четыреста пятьдесят поделить на пятьдесят — это будет девять. А если не на пятьдесят, а на сорок девять поделить, то выскочит совсем иная сумма… На сто восемьдесят три с половиной тысячи талеров у тебя могло быть больше: вот, посмотри! Широко зажил, я смотрю, если ему такие деньги — мелочи. Ладно, не хочешь — мне же лучше.

— Ну хватит же! Вы лучше скажите по поводу завтрашнего вечера — я вам не очень нужен буду? — Яблонски едва не лопается от самодовольства и Сигорд осторожно, заранее чтобы не спугнуть, подтрунивает над ним.

— Ну… Нет, никаких планов и приемов у меня нет ни на сегодня, ни на завтра. Собрался куда-то?

— В оперу. «Ла Скала» приезжает, я иду на «Аиду».

— Один идешь? — Сигорд даже глаза прикрыл: вопрос должен звучать естественно и невинно.

— Гм… Какое это может иметь значение… Со знакомой.

— А… сколько лет знакомой? (Ай, досада! Не так надо было спросить, не в лоб. Теперь уже поздно, Яблонски заметил ухмылку!..)

— Отстаньте от меня, ради бога, с вашими подковырками! Я на сексе не помешан, в отличие от некоторых. — Яблонски последний раз прошелся платочком по жезлу, небрежно поставил его на место, в специальный стеклянный шкаф, а сам, сердитый, забрался с ногами в кресло напротив. Он очень любил сидеть так, скрючившись, обхватив руками колени, но никогда не позволял себе этого при посторонних, даже при сыне Сигорда, визиты которого в родительский дом он очень любил.