Не ожидая вопроса, мать рассказала, что Варвара Лаврентьевна попросила по старой привычке покухарничать. Гостей названо много. Не дай бог, что не понравится из кушаний или сладостей. Конфуз получится. Варвара будто в чем-то оправдывалась перед сыном. Это неожиданно насторожило Сергея.

— По какому случаю, мама, праздник-то у них?

Варвара взглянула на Сергея и тут же отвела глаза. Сергей это заметил.

— Не слыхал разве? — спросила Варвара.

— Нет, — хрипло сказал Сергей. Волнение перехватило горло.

— Свадьбу справляют.

Произнесенная матерью фраза показалась настолько лишенной привычного смысла, что Сергей переспросил:

— Свадьбу?

— Асенька замуж выходит…

— Ася! Замуж?

Два эти слова, поставленные рядом, звучали несовместимо, кощунственно, чудовищно. Его охватил ужас: Ася потеряна навсегда. И самое страшное — сознание, что виновен он сам!

Разве обманешь материнское сердце? Варвара поняла, чего стоят сыну внешнее спокойствие, похожая на гримасу деланная улыбка и сказанное с усилием:

— Что ж. Как говорится: совет им да любовь!

Хотелось броситься к матери, прижаться, как в детстве, когда в ее теплых и ласковых объятиях находил защиту от ребячьих несчастий.

И шершавой, натруженной ладонью она осторожно коснулась глаз Сергея, словно смахивая невидимые слезы. Потом, погладив щеку сына, тихо сказала:

— Ничего, серенький. Переможется.

Сергей благодарно взглянул на мать и, повернувшись, ушел.

13

Сапожная мастерская Павла Петровича Тимофеева успела завоевать солидную репутацию. Одно то, что в ней ставили подошвы из крепкой спиртовой кожи и не драли втридорога, привлекало широкую клиентуру. Степенный хозяин и его помощник Лешка, немой, болезненный паренек, работали легко и споро. По всему видать, мастера своего дела.

В мастерскую, находившуюся в полуподвале каменного дома, вели крутые выщербленные ступени. Изнутри, на дверях, висел медный колокольчик, встречавший посетителей веселым дребезжанием, словно говоря: «Добро пожаловать!» А если кто не замечал иконы с теплившейся лампадкой, Павел Петрович сурово смотрел из-под лохматых бровей:

— Не в кабак пришли-с. Шапку снимите.

Павел Петрович жил тут же, в маленькой комнатушке, откуда узенькая дверь выходила во двор. Лешка, когда случалось много работы, оставался ночевать в мастерской, а не шел к себе в Цыганскую слободку.

Зимние сумерки опускались рано. В мастерской горели керосиновые лампы: одна из-под жестяного колпака освещала низенький стол со всем хозяйством, необходимым в сапожном мастерстве; другая, поменьше, висела возле двери.

Зазвенел колокольчик. В мастерскую вошел, окутанный морозным паром, солдат со свертком под мышкой и весело спросил:

— Задники поправить берете?

Павел Петрович и Леша оторвались от работы и посмотрели на его молодое раскрасневшееся лицо с едва заметным пушком вместо усов.

— Берем.

— А сколько возьмете за работу, папаша?

— Сколь положено.

Солдат бросил сверток на стол и улыбнулся.

— Здравствуйте, товарищи!

Лешка вышел проверить, что делается на улице. Вернувшись, стал спокойно заколачивать деревянные шпильки. Значит, все в порядке.

— Подожди малость.

Вытерев руки фартуком и взяв коробок спичек, Павел Петрович ушел к себе и зажег лампу, стоящую на табуретке.

На железной койке, укрывшись с головой теплым пальто, лежал человек. Это Антон Валек, по заданию ЦК приехавший в Екатеринбург под фамилией Богданова. Павел Петрович немного постоял: жаль его будить, но дело есть дело — и осторожно дернул край пальто.

Валек сразу сунул руку под подушку, где лежал браунинг, и сел, готовый к любой неожиданности, подстерегающей его на каждом шагу. Увидя Павла Петровича, почувствовал неловкость — не похожа ли эта осторожность на трусость? И, пряча браунинг, усмехнулся:

— Со сна померещилось.

— Пришел! — Павел Петрович кивнул в сторону мастерской.

Валек встал с койки.

— Товарищ Антон! — переступив порог слабо освещенной комнатушки, солдат рванулся в широко раскрытые объятия Валека.

— Здравствуй, Вася!

Они не скрывали радости, что видят друг друга. Сейчас перестала существовать разница в возрасте, как бы забылось то, что Валек — опытный революционер, еще в пятом году сражавшийся на баррикадах, а Вася Еремин — молодой парнишка с завода Ятеса.

В городе, захваченном колчаковцами, подпольщики, ежеминутно смотря смерти в лицо, особенно чувствовали, что связаны узами крепче тех, что связывают родных братьев.

Они сели на койку. Рука Валека так и осталась лежать на плече Васи.

— Приехал товарищ из Перми. Дали явку ко мне. А я велел прийти сюда.

— Кто такой? — строго спросил Валек, подумав, не допустил ли Вася ошибку, сказав адрес непроверенному человеку.

— Работает в конторе казенного завода.

— Из инженеров?

— Нет, рабочий! Был студентом.

— Он все это сам тебе рассказал?

— Да. Фамилия Пылаев. Сергей.

— Пылаев? — Валек прищурился. — Сын Прохора?