Лицо Минсу покрылось мертвенной бледностью, он крепко сжал губы. Кан Инхо хотел взять мальчика за руку, но Сон Хасоп деликатно удержал его от этого и что-то сказал Минсу на языке жестов. Поскольку вслух он фразу не повторил, значит, эти слова предназначались только Минсу. Осунувшееся лицо парнишки свело судорогой. На лбу, освещенном прожектором, обильно выступил пот.

— Что-то случилось перед смертью брата? Его избивали?

Не поднимая рук, Минсу просто кивнул. Лица окруживших его людей напряженно застыли. Установилась нереальная тишина, казалось, все перестали дышать.

— Кто его избивал?

Минсу снова опустил голову. Но затем резко вскинул. Под умоляющими взорами Сон Хасопа и Кан Инхо он медленно поднял руки. Футболка на его тощей спине и впалой груди промокла от пота, но мальчик дрожал.

— Его избивал куратор Пак Бохён и старшаки.

— Почему его били? Он часто нарушал правила?

Минсу собирался что-то сказать, но внезапно, уставившись вверх, громко заголосил. Никто не ожидал такого поворота событий. Кан Инхо подошел к мальчику и прижал к себе. Минсу отчаянно задвигал руками, но смотрел не на переводчика, а на Сон Хасопа. В глазах учителя отразились испуг и потрясение. Лицо переводчика, видевшего жесты мальчика, тоже вмиг побелело.

— В чем дело? Что он говорит? — спросила Со Юджин.

— Погодите немного, пусть выговорится. Для начала просто запишем, а потом, уже в Сеуле, можно будет подключить другого переводчика. Сейчас не стоит лишний раз провоцировать ребенка или, наоборот, подавлять его эмоции, — вполголоса проговорил приехавший из Сеула продюсер.

Минсу жестикулировал, а руки Сон Хасопа безвольно повисли вдоль тела. Он словно впал в ступор, взгляд бесцельно блуждал. Сурдопереводчик ошеломленно сглотнул. Никто не смел нарушить тишину. Сон Хасоп спрятал лицо в ладонях, и все взгляды устремились на сурдопереводчика. Замешкавшись, он вновь осторожно обратился к Минсу:

— Будь добр, ты не мог бы повторить еще раз? Почему в тот день твой брат один ушел в город?

Возбуждение Минсу немного улеглось, и он, подняв голову, начал говорить:

— Общежитские кураторы ночь проводят в общежитии, а утром сдают смену и идут домой. Когда куратор Пак Бохён закончил дежурство, он пообещал, что даст нам поиграть в компьютер у себя дома, поэтому мы с братом пошли вместе с ним.

— И?

— Когда мы пришли к нему домой, куратор усадил меня перед компьютером и велел играть. Брата он забрал с собой.

— Куда он его повел?

— В соседнюю комнату.

Внезапно в глазах Со Юджин блеснула догадка. По-прежнему не раздавалось ни звука, будто комнату для совещании придавило огромным прессом.

— Так…

— Обычно я играл час или два, а потом куратор велел прекращать. Но в тот раз я все играл и играл, а когда посмотрел на часы, понял, что прошло уже больше трех часов. Я вышел в гостиную, там куратор один смотрел телевизор. Я спросил его, где брат. Он ответил, что тот пошел в общежитие. — Минсу начал всхлипывать. — Брат не знал дороги в общежитие. И денег у него не было, как же он мог пойти сам? Я вышел на улицу, в тумане ничего не было видно. Только потом я узнал, что недалеко от дома куратора проходит железная дорога. Больше с тех пор я не видел моего брата.

— Он сказал, почему брат ушел?

— Нет. Он только сказал, что туман очень сильный, я могу заблудиться или наткнуться на каких-нибудь негодяев, которые причинят мне зло. Пообещал, что заварит рамён и потом отведет меня в школу. А я чуть с ума не сошел, переживая за брата. Он ведь и букв почти не знал, и номера телефона запомнить не мог. Но куратор повалил меня на диван. И стянул с меня штаны.

Сотрудница центра, услышав это, вскрикнула.

52

Бывает же такое… На тоненькой ручонке ребенка он замечает что-то странное — то ли гусеница упала с дерева, то ли рисинка прилипла. Он машинально цепляет это что-то пальцами и тянет. Из крохотной поры на коже, извиваясь, вылезает червяк. Сердце замирает, дыхание сбивается. Он несколько раз моргает, успокаивается. И снова приглядывается к руке. Там, откуда он только что стряхнул червя появляется новый, изгибаясь всем телом, длинным и узким, тоньше вьетнамской лапши. «Что за ерунда?» — думает он и опять тянет руку. А приглядевшись, видит, что из каждой поры на коже лезут омерзительные существа. Кан Инхо не выдерживает этого зрелища, жалость к ребенку тушуется перед отвращением.

Отвращение. Одно из чувств, которым Бог наградил человека, чтобы уберечь его от скверного и гадкого.

Кан Инхо отворачивается. Он хочет сбежать, но не может бросить ребенка. Червяки покрыли все тело ребенка. На лице ребенка безразличие. Он жует чипсы. Тянется к пакетику и рассеянно вытаскивает ломтик рукой, на которой словно танцуют тысячи червяков. Этот ребенок Минсу, этот ребенок — Юри, этот ребенок — Ёнду, этот ребенок — его дочь Сэми. Он хватает Сэми за руку. Хочет сказать: «Нет, нельзя!», но извивающиеся твари уже перебрались на его руку, продолжая свой танец.

53

— А-а-а!

Его собственный крик разорвал сон на рассвете следующего дня. Кан Инхо взмок от пота, мурашки кололи кожу. Даже выпив стакан ледяной воды, он не пришел в чувство.