— Хорошо. Пусть будет так. Завтра утром директор центра помощи жертвам сексуального насилия заберет Юри, а до этого вы за ней присмотрите. Но послушайте меня, вы должны морально приготовиться. Полиция не шевелится, поэтому файл с сегодняшней записью завтра мы отправим на телевидение и радиовещательные каналы всей стране, а также передадим в государственную комиссию по правам человека, муджинскую мэрию, отдел образования и во все учреждения, которые могут помочь с оглаской этого дела. Начнется расследование, и потребуются свидетели. Без вашей помощи не обойтись. Это относится ко всем здесь присутствующим.

Со Юджин обвела всех взглядом и напоследок обернулась к переводчику. Его лицо выражало муку. Молодой человек, взглянув на однокашника — сотрудника муджинского центра по правам человека, немного помедлив, заговорил:

— По правде говоря, я ехал сюда, не ожидая ничего серьезного, поэтому сейчас у меня состояние шока. Никогда в жизни я так не жалел, что выучился сурдопереводу… Я тоже окажу содействие.

Юри забилась в уголок и почти дремала. Кан Инхо молча подошел к девочке и посадил себе на плечи. Она была легка, словно птенец. Как они могли, эти изверги, издеваться над маленькой девчушкой? Раздевать, связывать, бить, насиловать?..

На улице, куда вышел Кан Инхо с девочкой на спине, полупрозрачной дымкой стелился туман.

47

Опустившийся с вечера туман на рассвете так загустел, что, казалось, весь Муджин погрузился в банку с молоком. Интернат «Чаэ» находился на отшибе, на самом побережье, общественным транспортом добраться нелегко, поэтому Кан Инхо пришлось-таки сесть за руль и почти вслепую отправиться в путь. Видимость была нулевая. Он вел машину с черепашьей скоростью, двигаясь почти на ощупь. До ворот оставалось всего ничего, как вдруг в тумане обозначился какой-то силуэт — будто из той жидкости что-то вынырнуло на поверхность. От неожиданности он вдарил по тормозам. Кто-то стоял прямо посреди проезжей части. Дорога была такой узкой, что машина бы уже не проехала. На минимальной скорости Кан Инхо осторожно приблизился. Показалась фигура мужчины в черном костюме. Он стоял лицом к машине держа в руках лист бумаги с огромными буквами. Кац Инхо на автомате чуть было не посигналил, но передумал. Перед ним был Сон Хасоп, куратор общежития, которого несколько дней назад силком уволокли от дверей директорского кабинета. Кан Инхо остановил машину.

Надпись на листке гласила: «Меня несправедливо уволили». Старательно выведенные буквы на фоне туманной пелены выглядели как титры фильма, а сама фигура, нелепая и зыбкая, напоминала персонажа компьютерной игры на белом мониторе. Казалось, вот-вот выскочит окошко «Вы хотите прервать игру?» и, стоит легким движением пальца кликнуть на «Да», он мгновенно исчезнет. Крепко сжатые губы Сон Хасопа говорили: «Я готов на все и буду сражаться до конца! Мне отступать некуда!» Однако время от времени ему как будто не хватало воздуха и приходилось приоткрывать плотно стиснутый рот, отчего лицо искажалось страхом, напоминая осеннее поле под порывами ветра.

Кан Инхо вспомнил, что и в тот день он был в этом же черном костюме. Он невольно представил, как утром этот человек старательно повязал галстук, надел тщательно выглаженный костюм и сквозь туман направился сюда. У Кан Инхо защипало в глазах, и он уткнулся взглядом в руль. В этот момент сзади раздался пронзительный гудок. Его подперла синяя иномарка, моргая дальним светом; водитель нервно давил на клаксон. Из-за тумана было не различить, кто это — директор или его брат-близнец. Фары не могли пробить непроглядную пелену, и водитель засигналил еще громче и раздраженнее. В туманном кадре с Сон Хасопом появился охранник в черной униформе и принялся оттаскивать куратора с дороги. Синяя машина сигналила не переставая. Охранник, не ослабляя хватки, бросил грозный взгляд в сторону Кан Инхо. Тому ничего не оставалось, как тронуться с места. Из непроницаемой мглы, поглотившей куратора, кажется, послышался крик. Сон Хасоп хоть и был глухим, но мог говорить.

— Это увольнение незаконно! Я не совершил ничего предосудительного.

Еще вчера, когда, забрав Юри, он покидал интернат, Кан Инхо даже и представить не мог, с каким настроением будет встречать это утро. За какие-то сутки все внутри него перевернулось. И теперь казалось, что громоздкое архаичное здание интерната «Чаэ», смутно проглядывающее в белесой мути, защищенное с тыла всепоглощающим туманом, сверлило его взглядом. И тут ему в спину посыпалась ругань — словно отвесили подзатыльник:

— Что за кретин с утра пораньше устроил здесь цирк? Какого я должен торчать перед глухней, черт бы его подрал?!

Кан Инхо машинально обернулся, чувствуя себя совершенно потерянным, будто завис на белом экране компьютера. Пылающие злобой глаза замдиректора буквально испепеляли его.

— А, так это ты! Гребаный сукин сын! И без тебя проблем по горло. Че уставился, гаденыш?